Влада Ольховская – Голоса в комнате эхо (страница 11)

– Уважение к смерти, – напомнил Матвей.

– Я это уважение проявляю тем, что хочу наказать настоящего убийцу!

– Пока все, что ты перечислил, может служить основанием для твоей проверки, и то с большой натяжкой.

– Ну, натягивать так натягивать! – объявил Гарик. – Мы подошли к тому этапу, где очень даже пригодишься ты.

Насчет фотографий погибшей он не обманул – он добыл и это. Естественно, снимки не могли заменить полноценный осмотр тела, но несчастную женщину по понятным причинам поторопились похоронить.

Матвей знал, к чему готовиться, и все равно, когда он взглянул на фото, по спине будто волна холода прошла – сырого такого, какой у свежей могилы бывает. Никакое описание не могло передать то, что на самом деле осталось от жертвы. Матвей видел среди файлов и прижизненный снимок Ульяны, она была молода, красива и явно рассчитывала на куда лучшую жизнь… Но в таких расчетах многие уже ошиблись.

Гарик не пояснил, на что стоит обратить внимание, видно, хотел непредвзятое мнение. Однако Матвей понимал: если это заметил и не профессионал, там не мелочь будет. Поэтому он не присматривался к каждой царапине, он искал нечто серьезное – и нашел.

– «Травма, нанесенная тяжелым тупым предметом», – прочитал он. – Это что?

– Это вон, рядом кованая подставка для зонтиков валяется, – подсказал Гарик. – С нее пряди волос свисают, они как бы намекают. Стояла в прихожей, могла подвернуться под руку буйному нарику. Якобы Курс сначала ударил жертву по голове сзади, потом уже набросился. Силы удара, увы, оказалось достаточно, только чтобы свалить Ульяну с ног, сознание она не потеряла и почувствовала многовато. И вот смотри, что мне тут не нравится… В смысле, мне все не нравится, но только этот удар по затылку не укладывается вообще никуда.

– Верно, слишком обдуманное и практичное действие, – кивнул Матвей, снова рассматривая фото.

– Вот! Как будто Курс был способен планировать… Но, если сохраняется хоть одна мозговая клетка, никто людей не жрет! Одно не сочетается с другим… Или удар по затылку, или звериная ярость! Да и потом, ты видел этого урода? Он Ульяне никогда не нравился, а уж обдолбанный – тем более. С фига ли она пустила его в дом? И уж тем более повернулась к нему спиной!

– Что говорит полиция?

– Я к ним еще не приставал, сначала хотел услышать твое мнение. Но, боюсь, начнутся их любимые песни про домысел и недостаток оснований. А оснований там хватает!

Кто-то мог бы подумать, что Форсов поступил жестоко, назначив на такое задание бывшего наркомана. Матвей же считал, что это отличный выбор – даже если не учитывать, что в тот период у наставника не было особых альтернатив. Гарик знает мир этих людей, их поведение – и даже ту чудовищную ярость, в которую впал Лас Курс. Что-то он испытывал сам, что-то наблюдал предельно близко. Да и потом, он невольно будет воспринимать это как личное хотя бы отчасти, так что он не отступит.

– Что по отпечаткам на этой подставке? – уточнил Матвей, возвращая снимки.

– А отпечатков там как раз нет! Якобы случайно смазаны. Дивная случайность, а?

– Да уж. Вот что еще нужно учесть… Я там заметил, что рост подозреваемого, мягко говоря, небанальный. Рост погибшей – метр пятьдесят два.

– Да, мелкая и худенькая была, – печально ответил Гарик.

– При такой разнице он бил бы сверху, но место удара выглядит так, будто нападавший был не настолько выше Ульяны. Думаю, метр семьдесят – семьдесят пять.

– Но полиция, конечно же, начнет доказывать, что это нарик так изогнулся… Ничего, при них показательно Костенко померяю!

– Что планируешь делать? Помимо измерений Костенко.

– С матерью ее скооперируюсь, она только этого и ждет, – отчитался Гарик. – Ульяна и ее принц не были женаты, так что мать – ближайшая родственница, может, этого хватит для эксгумации. Плюс пошуршу по камерам, понятно, что Костенко подчистил известные ему, так могли быть и неизвестные! Сейчас из каждого скворечника широкоугольный объектив торчит. И еще плюс – проверю, что за алиби у этого Костенко и нельзя ли там найти что-нибудь интересное.

– Если понадобится помощь, обращайся.

– А ты сомневался, что я обращусь? – удивился Гарик.

– Нет. Просто хотел создать наивную иллюзию того, что мое мнение что-то да значит.

Несоответствия, которые нашел Гарик, и правда были достаточной причиной для дополнительной проверки. Но пока что они ничего принципиально не меняли. Каковы шансы, что Костенко использовал бы как орудие убийства сумасшедшего наркомана? Хотя опыт Матвея подсказывал, что и такое возможно.

Гарик все-таки направился к выходу. При иных обстоятельствах врожденная вредность заставила бы его мешать Матвею чуть дольше. Но ему и правда хотелось разобраться с этим, так что он не мог позволить себе слишком долго сидеть на чужих столах.

И все же у двери он задержался, сказал спокойно, без своей обычной ухмылки:

– Она не знает, что ты прилетел, я не сказал. Но узнает, и лучше бы от тебя.

– Готов предоставить эту сомнительную честь тебе.

– Я-то могу, ты знаешь, мне такое сквозануть – дело секунды! Но разве она не заслуживает чуть больше?

Ответа у Матвея не было, да Гарик в нем и не нуждался. Он все-таки ушел, предоставив Матвею возможность осваиваться – и обнаруживать новые последствия набега. Например, холодильник оказался забит, и это могло бы считаться жестом заботы, если бы он не оказался забит черствыми булочками для гамбургеров и дешевой имитацией крабовых палочек. На батареях были развешаны женские трусы не меньше пятьдесят восьмого размера. В безупречной черно-белой гостиной стояла стеклянная чаша с грустным хомяком, который понимал, что он тут делает, не лучше, чем Матвей.

И хотя сообщение, которое уже надиктовывал Матвей – трубку кое-кто предусмотрительно не брал – было лишено дружелюбия, был во всем этом хаосе и несомненный плюс. Напряжение, появившееся еще на другом континенте, понемногу начало отступать. Матвей прекрасно знал, что самый страшный враг чаще всего внутри, и не сомневался, что прибытие домой неизбежно принесет с собой мысли, к которым он может оказаться не готов.

Но Гарик обеспечил ему другие мысли. Вместо того, чтобы рассуждать о всех сделанных ошибках, Матвей был вынужден бродить по дому с мусорным мешком, а потом еще и спасать хомяка от очень не вовремя заглянувшего кота с легко запоминаемым именем Кот.

Это не означало, что ему будет просто, но тот самый первый шаг в холодную воду случился будто бы между делом. Скорбь и абсурд уживаются плохо.

И он все равно не был готов к личной встрече с Форсовым – но в соседний дом он отправился.

Гарик прекрасно понимал, что нынешний конфликт не завершится по щелчку пальцев. Хотелось бы, но нет. И Матвей не прекратит обдумывать то, что десять раз обдумано, и сам себе конструировать препятствия на ровном месте. И Таиса наверняка уже натренировала перед зеркалом вид униженный и оскорбленный на случай, если Матвей все-таки вернется, а не осядет в прериях. И Форсов по такому случаю вполне может достать из кладовки ружье… Ну и пусть. Лично Гарик планировал оставаться тем, кто держится за более приятный вариант реальности, и надеялся, что остальные подстроятся.

Первый шаг прошел неплохо. Чувствовалось, что изначально Матвей готовился к активной обороне – не сомневаясь при этом, что Гарик заведет болтовню про отношения, дружбу и любовь. Но Гарика пока куда больше волновала погибшая Ульяна Романова. Шутить он мог сколько угодно – если в таких кровавых делах не шутить, не воспринимать их через защитный фильтр, с разумом придется распрощаться очень скоро. Однако никакая защитная реакция не означала, что ему плевать на эту девушку. Нет, тут даже что-то личное просачивалось… Пожалуй, то, что Ульяна неуловимо напоминала ему Майю. Не внешне и не по образу жизни, просто тем, что в ее реальность вдруг ворвалось нечто невообразимо чудовищное… Просто Майя справилась, а Ульяна – нет.

Кто-то другой, может, и сказал бы, что она сама виновата, раз столько лет жила с наркоманом и даже не попыталась от него удрать. Вон, ребенка родила! Разве это не означает, что она заслуживала такой судьбы?

Но Гарик даже не сомневался: не означает. Он на таких за свою не самую долгую жизнь уже насмотрелся. Работа профайлера не предполагает частое общение с психически стабильными людьми, так что ему доводилось сталкиваться со всеми этими адептками философии «ну я же его люблю» не раз. Некоторые даже не любили, просто боялись, что уже не выклянчат у судьбы лот получше, потому и держались за какого-никого мужичонку, пока он им череп топором не пробивал. А некоторые действительно любили – не человека, а придуманный ими образ.

Это не значит, что прозрение не наступало естественным путем. Нет, у тех, что поумнее, глаза открывались довольно быстро – а было уже поздно. Потому что от многих преступников, даже если они не наркоманы, не особо-то и уйдешь. Они воспринимают женщину как собственность, они находят десятки способов удержать ее возле себя. Например, грозятся похитить ребенка, угрожают родителям, преследуют друзей, понемногу сокращая круг общения. И у жертвы возникает ощущение, что никуда она не денется, никогда, и пытаться нет смысла. Все идет как обычно, но внутри происходит перелом, невидимый окружающим, и женщина просто перестает пытаться что-либо изменить.