Влада Олейник – Приключения Тома Сойера (современная интерпретация) (страница 15)

— Бедняга! Такой молоденький! Вот урок похитителям трупов! Не миновать Маффлу Поттеру виселицы, если его удастся поймать! — слышалось со всех сторон, а священник заметил:

— Это суд Божий; рука Его ясна здесь.

Том содрогнулся с головы до ног, так как взор его упал на неподвижное лицо индейца Джо. В эту минуту толпа зашевелилась, заволновалась и послышались голоса:

— Это он, он! Он идёт сюда сам!

— Кто? Кто? — разом спросили два десятка голосов.

— Маффл Поттер!

— Остановился! Смотрите, назад поворачивает! Держите его, не пускайте!

Люди, взобравшиеся на деревья, над головой Тома, говорили, что он и не пытался уйти, а только был смущён и как будто колебался.

— Бесстыдная наглость! — заметил один из толпы. — Вздумал полюбоваться на своё дело, только не ожидал встретить здесь людей.

Толпа расступилась, и к могиле торжественно приблизился шериф, ведя Поттера за руку. У бедняги было растерянное лицо, в глазах его светился ужас. Когда он увидел убитого, он затрясся, словно его схватил паралич, закрыл лицо руками и заплакал.

— Это не я сделал, друзья мои, — проговорил он, всхлипывая, — честное слово даю вам, что не я.

— Кто же тебя обвиняет? — загремел чей-то голос. Стрела попала в цель. Поттер убрал руки от лица и с беспомощным отчаянием обвёл присутствующих взглядом. Увидев индейца Джо, он воскликнул:

— О, Джо! Ты же обещал, что никогда…

— Это ваш нож? — спросил шериф, бросив нож к его ногам.

Поттер упал бы, если его не подхватили бы и не усадили тихонько на землю. Тогда он сказал:

— Что-то говорило — мне, что если я не вернусь сюда и не найду… — Он вздрогнул и, безнадёжно махнув рукой, промолвил: — Расскажи им, Джо, расскажи — что уж тут…

Гекльберри и Том онемели от ужаса и, не открывая глаз, глядели на бессердечного лгуна, когда он повёл хладнокровный рассказ об убийстве. Они ждали, что вот-вот с ясного неба грянет Божий гром на его голову, удивляясь только, что он так медлит. Когда же он и по окончании рассказа остался цел и невредим, у них возникло робкое желание нарушить клятву и спасти жизнь несправедливо обвинённому Поттеру, но это желание вскоре совсем исчезло, потому что им сделалось ясно, что этот негодяй Джо продал душу дьяволу, а с дьяволом шутку плохи: тягаться с тем, кто принадлежит такой силе, и думать ничего.

— Почему же ты не убежал? Зачем ты захотел сюда прийти? — спросил кто-то.

— Я ничего не мог с этим поделать… я ничего не мог с этим поделать, — простонал Поттер. — Я хотел убежать, но, похоже, меня что-то сюда тянуло.

Он снова разрыдался.

Индеец Джо так же спокойно повторил свои показания несколько минут спустя на допросе под присягой; и мальчики, видя, что молнии по-прежнему удерживаются, утвердились в своём убеждении, что Джо продался дьяволу. Теперь он стал для них самым зловеще интересным объектом, на который они когда-либо смотрели, и они не могли отвести от его лица свои зачарованные взгляды.

Про себя они решили следить за ним по ночам, когда представится возможность, в надежде хоть мельком увидеть его ужасного владыку.

Индеец Джо помог поднять тело убитого человека и положить его в перевозку; и по дрожащей толпе прошёл шёпот, что рана немного кровоточила! Мальчики думали, что это счастливое обстоятельство направит подозрения в нужное русло; но они были разочарованы, так как некоторые деревенские жители заметили:

— Ещё бы, он был в трёх футах от Маффлса Поттера.

Страшная тайна Тома и грызущая совесть не давали ему спать целую неделю после этого; и однажды утром за завтраком Сид сказал:

— Том, ты так вертишься и разговариваешь во сне, что мешаешь мне спать.

Том побледнел и потупил глаза.

— Это плохой знак, — сказала тётушка Полли серьёзно. — Что у тебя на душе, Том?

— Ничего. Ничего особенного.

Но рука у мальчика так дрожала, что он пролил кофе.

— Ты мелешь какой-то вздор, — продолжал Сид. — Сегодня ночью ты говорил: “ Это кровь, это кровь!” И опять, и опять, без конца. А потом: “Не мучьте меня, я всё расскажу”. Что расскажешь? Что такое ты расскажешь?

У Тома в глазах всё потемнело. Трудно сказать, чем бы это могло бы закончиться, но, к счастью, тревожное выражение сошло с лица тёти Полли, и она, сама того не зная, пришла Тома на выручку. Она сказала:

— Ох! Это всё из-за этого страшного убийства. Мне самой оно снится почти каждую ночь. Иногда снится, будто я сама его совершила.

Мэри сказала, что то же самое бывает и с ней. Сид, по-видимому, удовлетворился этим. Том поспешил уйти под первым благовидным предлогом и после этого неделю, притворяясь, что у него болят зубы, стягивал себе челюсть на ночь платком. Он не знал, что Сид не спит по ночам и нередко развязывает, долго слушает, приподнявшись на локте, а затем опять стягивает её. Душевная тревога Тома мало-помалу улеглась; зубная боль надоела ему и была остановлена. Если Сид и вывел какие-либо выводы из отрывистых слов, произносимых его братом во сне, он оставил их при себе.

Тому казалось, что все его товарищи чересчур увлекаются игрой в судебное следствие по поводу дохлых кошек, поддерживая этим его тревогу. Сид подглядел, что в этой игре Том никогда не выступает в качестве главного следователя, хотя до сих пор Том очень любил, чтобы во всех играх первые роли были у него. Том отказывался даже от роли свидетеля — и это показалось ему странным; не ускользнула от Сида и то обстоятельство, что Тому вообще все эти игры противны и что он уклоняется от них при малейшей возможности. Сид удивлялся, однако ничего не говорил. Впрочем, подобные игры в конце концов вышли из моды и перестали терзать совесть Тома.

Почти каждый день в течение этого грустного времени Том, улучив минуту, отправлялся к маленькому окошку с решёткой и совал в него убийце всё, что мог достать ему в утешение. Тюрьмой было невзрачное кирпичное здание, которое стояло у болота, на краю города; стороже при ней не было, да и редко в ней кто-нибудь сидел. Эти значительно маленькие подарки успокаивали совесть Тома.

Жителям деревни очень сильно хотелось вымазать индейца Джо дёгтем, вывалять его в перьях и выпроводить из деревни за кражу трупа с могилы, но ввиду его страшного характера не нашлось никого, кто бы решился взять на себя инициативу, и дело так и заглохло. На обоих допросах метис начинал свой рассказ прямо с драки, не упоминая о предварительном похищении трупа; поэтому сочтено было за лучшее до поры до времени не привлекать его к суду.

Глава 12

Одна из причин, по которой разум Тома отвлёкся от своих тайных забот, заключался в том, что он нашёл новый и весомый предмет для своего интереса. Бэкки Тэтчер перестала ходить в школу. Том несколько дней боролся со своей гордостью и пытался забыть о ней, но потерпел неудачу. Он начал ловить себя на том, что ночами слонялся около дома её отца и чувствовал себя очень несчастным. Она была больна. Что, если она умрёт! В этой мысли было что-то отвлечённое. Он больше не интересовался ни войной, ни даже пиратством. Очарование жизни исчезло; не осталось ничего, кроме уныния. Он ни прикасался ни к обручу, ни к мячу; в них больше не было радости. Его тётя была обеспокоена. Она начала пробовать на нём всевозможные средства. Она была одной из тех людей, которые помешаны на патентованных лекарствах и всех новомодных методах поддерживания здоровья или его улучшению. Она была заядлым экспериментатором в этих вещах. Когда появлялось что-то новое, ей сразу же хотелось попробовать это; не на себе, потому что она никогда не болела, а на всех остальных, кто подвернулся под руку. Она была подписана на все издания о «здоровье» и шарлатанских; и торжественное невежество, которым они были пропитаны, казалось ей верхом мудрости. Вся та «чушь», которую они содержали о вентиляции, и о том, как ложиться спать, и как вставать, и что есть, и что пить, и сколько упражнений делать, и в каком настроении держать себя, и какую одежду носить, было для неё свято, как Евангелие, и она никогда не замечала, что её медицинские журналы текущего месяца обычно нарушают всё, что они рекомендовали месяцом ранее. Она была такой же простодушной и честной, как и день, и поэтому стала жертвой. Она собрала воедино свои шарлатанские издания и лекарства и, таким образом, вооружившись смертью, разъезжала на своём бледном коне, образно говоря, с «адом, следующим за ней». Но она никогда не подозревала, что не была ангелом исцеления и бальзамом утешения для страждущих соседей.

Водные процедуры теперь были в новинку, и плохое состояние Тома стало для неё неожиданной удачей. Каждое утро при свете дня она выводила его на улицу, в дровяной сарай и окатывала потоком холодной воды; затем она тёрла его полотенцем, как напильником, и таким образом приводила его в чувство; затем она заворачивала его в мокрую простыню и окутывала одеялом, пока он не потел до того, что «душа выходила вместе с паром жёлтыми капельками из всех пор», как уверял Том.

Но, несмотря на всё это, мальчик становился всё более и более меланхоличным, бледным и удручённым. Она добавила горячие ванны, души и обливания. Мальчик оставался таким же мрачным, как погребальные дроги. Она начала помогать воде с помощью лёгкой овсяной диеты и нарывных пластырей. Она рассчитала вместимость, как кувшин, и каждый день пичкала его шарлатанскими лекарствами.