Влада Медведникова – Дети войны (страница 34)

— Я безоружен, — ответил Мельтиар и протянул раскрытые ладони. — Я пойду один.

Мне показалось, что время застыло. Равнина, пыль, гаснущий вкус соли и мы — напротив хозяев этой земли. Мне нужно торопиться, вырваться из строя, пока Мельтиар не отдал мысленный приказ, не велел нам всем остаться. Сейчас он сделает это, я должна успеть.

Я шагнула вперед и сказала:

— Я пойду с Мельтиаром. Я с ним всегда.

Мельтиар поймал мой взгляд, кивнул. Я ждала, что сейчас его голос опалит мысли, пронзит душу, — но Мельтиар молчал.

Может быть, враги могут услышать и понять даже беззвучную речь?

Наш отряд пришел в движение, шум голосов наполнил воздух. Мы переплыли море с Мельтиаром, он наш лидер, мы не оставим его, — эти слова повторялись снова и снова.

Чужак поднял копье, ударил о дно повозки, повторил, не повышая голоса:

— Твои воины останутся здесь. Она, — он указал на меня, — твоя?

— Она моя, — ответил Мельтиар и взял меня за руку.

Его ладонь была сухой и горячей, а чувства горели, ясные, как никогда: он был устремлен и уверен, хотел, чтобы я шла вместе с ним.

— Тогда она может сопровождать тебя, — сказал чужак.

Я стояла, держась за борт колесницы. Это слово было новым — родилось только что, из звуков нашей речи, из колес и движения, когда переводчик сказал: «Вы наши гости, поднимайтесь на колесницу». Один из копьеносцев спрыгнул на землю, и Мельтиар забрался на его место, на высокий уступ повозки, и протянул мне руку.

— Колесница, — повторила я, пробуя слово на вкус.

Переводчик улыбнулся, кивнул.

— Каэ, рашъяр, — сказал он и непонятные звуки вновь преобразились в мыслях. «Да, колесница».

Пустошь клубилась пылью вокруг нас, повозка качалась, почти как корабль, бороздила каменистую почву. Возница не оборачивался, сжимал поводья. Сквозь пыль я видела темные бока коней, ленты, вплетенные в их гривы. Мельтиар обнимал меня за плечи, но смотрел вперед, словно мог разглядеть, куда нас везут.

Я обернулась. Наш отряд почти скрылся из виду — неясные черные точки вдалеке.

Они будут ждать нас в гроте.

Мысль Мельтиара была такой внезапной и ясной, что я едва не ответила вслух. Но удержалась — если чужаки не слышат нас сейчас, то пусть не знают, что мы можем говорить беззвучно.

Не беспокойся. Мельтиар по-прежнему смотрел на невидимый горизонт. Нас связывает свет, поэтому ты слышишь меня. Эти люди не слышат.

Я хотела спросить — но мысли дробились о движение колесницы, каждый вдох был полон пыли, не давал сосредоточиться. Я зажмурилась, сжала тревогу в единой образ: наш отряд, оставшийся позади; Мельтиар, протягивающий пустые ладони; мое оружие — огромное, тяжелое, нельзя не заметить, так почему же?

Они не понимают. Мысль Мельтиара сияла как клинок среди неизвестности и пыли. Не понимают, что это оружие. И не чувствуют нашу магию.

Колесница остановилась, качнулась. Я крепче схватилась за борт и открыла глаза. Один из коней заржал, тряхнул гривой, другой отозвался. Повозки останавливались, одна за другой, кругом были копья, шлемы, блеск металла. Переводчик вновь оказался рядом, возле высоких колес и тяжелых копыт.

— Колесницы останутся здесь, — сказал он. — Дальше мы все идем пешком.

Я спрыгнула на землю и закашлялась. Пыль скрипела на зубах, саднила вкусом незнакомой, чужой земли. Переводчик сказал что-то, но я не разобрала смысл. Может быть, это были и не слова вовсе, а лишь ободряющий, успокаивающий возглас. Мельтиар сжал мою ладонь.

Но чем дальше мы отходили от колесниц, тем проще становилось дышать. На потрескавшейся земле то тут, то там виднелись стебли, — чаще сухие, со скрученными листьями, дань зиме. Предгорья приблизились, распались на уступы и склоны, желтовато-серые, прорезанные белыми жилами, покрытые темными пятнами, — рощами деревьев, упрямо цепляющихся за скалы. Звенят ли ручьи в этих холмах, бегут ли, падая с камня на камень? Растет ли там ягода, терпко-сладкая, оставляющая на руках следы цвета крови?

Мы так далеко от дома. Здесь все чужое.

Я уже видела, куда нас ведут. Впереди высился круг шатров, — тусклых от времени и солнца, не разобрать, какой цвет у них был когда-то. Но над каждым шатром вились ленты: голубые, они рвались в небо, словно жаждали стать частью его синевы. Вокруг лагеря стояли воины, копьеносцы и лучники, неподвижные, будто вытесанные из камня.

Мельтиар крепче сжал мою руку, искры темноты вспыхнули на коже, и шквал его чувств затопил меня на миг. Опасность, предвосхищение, потеря, тревога и опустошение, — его мысль ворвалась в мою душу, обожгла ее.

Небо погасло.

Но небо было прежним, — осенняя высь, тонкая сеть облаков, солнце, прорывающееся сквозь них, искрящееся на металле. Мельтиар не смотрел вверх — только вперед, на чужой лагерь. На шатры, разбитые по плану, на прямые улицы меж ними, на воинов, расступившихся, чтобы пропустить нас.

Что случилось? Моя мысль была путанной и рваной, я старалась не выдать себя, не сбиться с ровного шага. Наш отряд?..

Не бойся, ответил Мельтиар. Я слышала, как успокаиваются его чувства, волна за волной уходят вглубь. Здесь не видно звезд. Но я понял почему.

37

Небо погасло.

Я ослеп.

Тысячи, тысячи звезд, сиявших для меня всегда. Звездный ветер, несущий им мою силу. Голоса, звучащие за гранью слуха. Все, что было частью моей души.

Погасло.

Пустота поглотила свет, убила звуки. Пустота глухая, черная, как расщелина под горным завалом. Воздух затхлый, вдох разрушает мысли, отравляет сердце. Где свет моих звезд? Сила течет от меня к ним, но я не слышу отзвука вдалеке, не вижу мерцающих струн.

Но я вижу ее. В опустевшем небе сияет она одна — моя маленькая звезда. Совсем рядом — и моя душа, опустевшая, вновь наполняется жизнью.

Я справлюсь.

Искры темноты бегут по коже, вспыхивают на краткий миг — но одного мига достаточно. Темнота дает мне новое зрение, и я вижу — мы идем сквозь толщу незримой стены.

Я не сбавляю шаг, иду сквозь преграду. Смотрю вперед, на лагерь открытый ветрам пустоши, видимый издалека. Вижу воинов, оцепивших шатры, помню о колесницах, оставшихся позади. Сжимаю руку Беты, пытаясь унять ее тревогу, а темнота вливается в кровь, рассказывает мне о незримой стене.

Преграда на пути магии, на пути оружия и пророчеств. Я не вижу своих предвестников, они не смогут докричаться до меня. Но свет минует преграду и моя темнота скользит незамеченной. Она познает, принимает в себя чужую магию, и я даю ей новое имя — барьер.

Здесь не видно звезд, говорю я Бете. Но я понял, почему.

Я понял почему, но что я должен делать? Исчезнуть вместе с Бетой в вихре темноты, вернуться к отряду? Нет, мои воины готовы к непредвиденному. И я не могу отступить сейчас.

Наш провожатый сбавляет шаг, мы останавливаемся следом за ним. Мир внутри барьера притворяется таким же, как снаружи: ветер гонит по земле сухую пыль, играет голубыми флагами, раздувает тяжелые полотнища шатров. Ветер пахнет усталостью и железом, долгими днями пути, ранами и смертью. Много жилищ — истрепанных дождем, выгоревших под солнцем — но слишком мало воинов. Где они? Бежали, погибли или сражаются на далеком рубеже?

Переводчик отходит в сторону, и долетающие обрывки речи превращаются в бессмысленный шум. Я ловлю взгляд Беты и улыбаюсь, хотя улыбаться не время, — она снова стала скрытой. Кто признал бы в ней дитя войны? Она оглядывается по сторонам, любопытная и растерянная, юная девушка среди чужих людей. Держит оружие бережно и неловко, словно дорогую, громоздкую игрушку. Но чувства ее как сталь, — несокрушимые и острые. Чужаки смотрят на Бету, видят ее беззащитной и хрупкой, — и лишь я чувствую смертоносную силу, готовность к атаке.

Переводчик возвращается. С ним другой воин, без повязки и шлема, с открытым лицом. Оно отмечено рубцами и морщинами, взгляд светлый и колкий.

— Посланник дальней земли, теперь я — твой переводчик.

Я киваю, а он продолжает:

— Здесь нет женщин и нет жилищ привычных для них, прости нас за это. Мы приготовим для твоей спутницы лучший шатер, она будет ждать тебя там.

Бета вскидывается, переводит встревоженный взгляд на переводчика, снова смотрит на меня — почти с мольбой. Но ее мысль сияет как вечерний свет и звучит твердо.

Если ловушка — прорвусь к тебе на помощь.

Старик-переводчик по-своему читает наше молчание и взгляды. Он смотрит мне в глаза и обещает:

— Посланник, знай — если кто-то прикоснется к твоей женщине, то будет казнен.

— Хорошо, — отвечаю я и отпускаю руку Беты.

Ее чувства еще пылают между нами, — она хочет защищать меня, забыла о себе. Я приказываю: Если что-то случится, зови меня. Малейшая тревога — зови. Не жди.

Она отвечает без слов, мне легче от прикосновения ее мысли. Я отворачиваюсь и иду вслед за стариком, а Бета, единственная звезда на погасшем небе, остается среди чужаков.

Меня приводят в сердце лагеря: здесь оканчиваются ряды палаток, замыкаются в круг, обрамляют площадь. Здесь, в самом центре, стоит высокий шатер, над ним вьются синие и алые ленты. Шесты с такими же флагами вбиты у входа.

Я вижу лидера этих людей, его легко отличить от прочих. Он ниже ростом, чем старик, идущий со мной, но крепче, и в каждом движении — привычка повелевать, жесты скупые и точные. Он недавно вернулся или собирается уезжать — стоит без шлема, волосы запыленные, бесцветные, стянуты в косу. Я чувствую в нем силу, глухую и древнюю, корнями уходящую в эту землю и в кровь его народа. Чтобы понять больше, мне нужно прикоснуться, но эти люди избегают прикосновений.