Влада Медведникова – Дети войны (страница 33)

Я хотела сказать об этом, но тревога накрыла меня как тень, холодом потекла в крови.

Что с нами будет, когда мы вернемся? Где мы будем? В лагере Аянара? В лесу, вдали от людей? Что решат эти невидимые люди, живущие на тайном этаже? Они судили Мельтиара после победы. Обвинят ли его теперь, если он вернется без флейты?

Мельтиар обнял меня крепче, прижал к себе. Его сердце билось медленно и ровно, в такт жаркому движению темноты.

— Я многое вспомнил, — сказал Мельтиар. — Хотя не все понимаю. И только одно никак не могу вспомнить: за что меня судили.

— Что бы там ни было, — прошептала я, — тебя судили несправедливо.

Он не ответил.

35

Чужая земля лежит передо мной.

Каменистая равнина, светлые, острые тени, темные пятна деревьев вдали. Стена гор у самого горизонта — туманный призрак. Ветер дует с моря, уверенный и сильный, запах прибоя мешается в нем со вкусом земли. Неприветливый, суровый мир. Неужели весь он такой?

Нет.

Вместе со своими предвестниками я стою на каменистой гряде, скрывающей наш лагерь от чужих глаз. Армельта и Каэрэт кружат в небе — они так высоко, что кажутся птицами, черными ястребами, высматривающими добычу. Их полет эхом отзывается в моем сердце.

Они высоко, но облака еще выше — лучи солнца пронзают их, делают воздух прозрачней, тени жестче. Облака тоже движутся, медленно уходят на запад. Мир кажется безлюдным, словно мы первые люди, ступившие на его берега.

Но я знаю — это не так.

Я чувствую следы силы в земле — не похожая на звуки песен, на чистое сияние источников, на разящую магию, на темноту — она все же кажется знакомой. Ее следы остывают, им много дней, много недель, но я все еще могу различить разрушительное эхо.

Здесь была битва, и земля запомнила ее. Это поле сражений.

Я вслушиваюсь в затухающие отголоски чужой силы, вглядываюсь внимательно, стараюсь не упустить ни единого отблеска. Но эта сила чиста — в ней нет удушающего вкуса пепла, сумрачного дыма, стремящегося проникнуть в душу и навсегда погасить звездный свет. В ней нет отравы всадников, нет пыльных чар наших врагов.

Это не их мир.

Разочарование и облегчение — единое чувство — переполняет меня. Я хочу уничтожить врагов, всех до единого, тех, что выжили и тех, что еще не родились. Но здесь со мной лишь горстка воинов, я не могу потерять никого из них. Они все должны вернуться домой.

Мысль Армельты вспыхивает как клинок на солнце, слова Каэрэта догоняют ее почти сразу.

Люди! Отряд, двадцать три человека, повозки и кони, направляются к нам!

Я все еще ничего не вижу — должно быть, чужой отряд движется среди темных островов леса или за отрогами скал. Армельта и Каэрэт парят в вышине, черные молнии в изменчивом небе.

Возвращайтесь, говорю я, и они разворачиваются, устремляются вниз. Я уже вижу крылья, различаю очертания тел.

Армельта приземляется первой, — ветер бьет мне в лицо, камни гудят. Почти в тот же миг Каэрэт пикирует, едва уклоняется от ее крыльев — черные перья бьют по воздуху, не желают исчезнуть в складках одежды. Армельта откидывает стекло шлема, — я успеваю увидеть, как гаснет багровая сетка координат, — жадно глотает воздух, говорит:

— Это военный отряд, но из оружия только мечи, копья, луки и стрелы.

Мечи, копья, луки и стрелы. У нас не было другого оружия, когда вражеский прилив сокрушил нас шестьсот лет назад. Но у нас были песни.

— Магия? — спрашиваю я.

Армельта качает головой.

— С высоты не различить, — говорит она, а Каэрэт добавляет:

— Наверху следов магии нет. И мертвой силы тоже.

Мертвая сила — так Раэти, наш учитель, называл искусство врагов, незримый дым и пепел, окружающий всадников.

Здесь их нет.

Я смотрю на своих предвестников. Лучи солнца вспыхивают на шлемах и крыльях, скользят по черным стволам ружей, искрятся на заклепках ремней. Каэрэт и Армельта замолкли. Киэнар стоит у края обрыва, готовый прыгнуть, Цалти рядом, смотрит в небо.

Бета возле меня — на полшага позади — крепко сжимает перевязь оружия, ждет моих слов. Волосы, отросшие за время наших скитаний, стянуты в хвост, — ветер треплет их, пытается освободить светлые пряди.

У края тропы — Танар, Анкэрта и Реул. Они кажутся спокойными, но я ловлю их нетерпеливые, устремленные взгляды. Чуть поодаль Раши и Эмини, у обоих тяжелые, грозные ружья, такие же, как у Беты.

Еще четверо — Шимэт, Скэрци, Арвир и Биэрэ — в нашем лагере, внизу, невидимые отсюда. И Айяш на корабле, с предвестниками Эртаара.

Я так плохо запоминаю имена, но запомнил их всех и не забуду. Я хочу сказать: «Вас будет знать каждый. Ваши имена запишут в книгах. Вы первые звезды на чужом берегу». Но сейчас не время.

Закрываю глаза на миг, чтобы проверить себя. Сердце бьется ровно, удар за ударом. Я спокоен. Готов ко всему.

— Мы спустимся вниз, — говорю я, — пойдем им навстречу. Держитесь так, словно вы безоружны. Ничего не делайте без моего приказа.

Мои предвестники кивают, один за одним, и я разворачиваюсь, начинаю спускаться по каменистым уступам.

Я был прав — это поле битвы. Оно покрыто следами магии и огня, колес и копыт. Оно бесплодно, ведь сражение гремело здесь ни раз и ни два. Травинка едва успевает пробиться сквозь камни — и тут же ее топчут, сминают, жгут. Это место сражений, здесь армии сходятся в благородном поединке.

Это возвышенно и красиво, но я не стал бы воевать так. Если хочешь победить — ударь врага в самое сердце, разрушь его города, взорви мосты и сожги поля. Иначе сражения будут тянуться годы и десятилетия — как здесь.

Отблески солнца вспыхивают вдалеке, у подножья холмов, и я понимаю — вот он, отряд чужаков. Мы идем навстречу друг другу, и сквозь клубы пыли я начинаю различать коней и повозки. Стук копыт все громче, земля гудит. Трубный клич разрезает воздух — внезапный и гулкий, он отдается эхом, уходит в небо. Два долгих сигнала. Что за труба поет там? Я чувствую в ней силу.

Чужой отряд уже совсем близко. Я останавливаюсь, протягиваю раскрытые ладони. Шаги за спиной стихают — мои предвестники остановились, ждут. Их имена сияют.

Чужаки замедляют шаг. Пыль оседает вокруг тяжелых копыт, солнце сверкает на серебристых шлемах, на широких лезвиях копий. На пеших воинах кожаные доспехи с медными бляхами, ножны перевиты шнурами. Повозки возвышаются, словно скалы, и это не повозки вовсе — боевые машины. У каждой — лишь два колеса, но в упряжке по четыре коня, свирепых, косящихся на меня налитыми кровью глазами. И в каждой повозке — два воина, один держит поводья, другой сжимает копье.

Тот, чья повозка стоит впереди, вскидывает руку, начинает говорить. Его голос суровый и резкий, слова падают как острые камни, я не понимаю их. Это не наша речь и не язык врагов. Говорящий требовательно смотрит на меня. Шлем закрывает ему половину лица, и от этого оно кажется жестким, словно вырублено из гранита.

Я качаю головой и говорю:

— Мы приплыли издалека. Я не знаю ваш язык.

Воин снова говорит что-то, но уже не мне — и с одной из колесниц спрыгивает возница, идет к нам. Его доспехи проклепаны металлом, солнце сверкает на них так, что больно смотреть. С рукавов и наплечников струятся синие ленты, а лицо замотано, я вижу только глаза, внимательные, серые.

Он протягивает руку, смотрит вопросительно. Может быть, он хочет почувствовать, враг я им или нет? Я позволяю ему прикоснуться. Темнота грохочет в моем сердце, готовая вырваться наружу.

Копьеносец в повозке вновь поднимает руку, повторяет свои слова. Они по-прежнему незнакомы мне — набор звуков — но я все понимаю.

— Приветствую чужестранцев, — говорит копьеносец. — Кто вы и откуда?

Человек с замотанным лицом все еще держит меня за руку. Он ловит мой взгляд, говорит:

— Я переводчик. Пока я рядом, мы понимаем тебя, ты понимаешь нас.

Его слова чужие, я едва различаю их и не могу запомнить, но суть ясна.

Я киваю и отвечаю, глядя на копьеносца:

— Мы приплыли из другого мира. Мы не враги. Я должен увидеть вашего лидера.

36

Я знала все тонкости языка врагов. Произношение и многозначные слова; то, какая речь пристала девушке моего положения и возраста, и какие выражения должны смущать и вызывать негодование. Я могла думать на этом языке, — его сухие звуки поначалу царапали душу, не вмещали мысли, но потом я привыкла. Читать было проще, чем говорить, — буквы, теснившиеся на страницах толстых книг, складывались в истории, текли неспешно, и я забывалась, погрузившись в поток чужих жизней.

В нашем мире было только два наречия — наше и захватчиков, и нельзя было понять другой язык, не изучив.

И сейчас голова гудела, сердце колотилось, что есть сил, а ладони стали липкими от пота. Почему я понимаю речь этих людей в дикарских доспехах? И почему их слова не перестали быть безумным набором звуков? Как это возможно?

Но мы в другом мире, кто знает, что здесь возможно.

Перевязь меча до боли врезалась в ладонь, но я не ослабила хватку. Взглянула на Мельтиара, — неподвижный, он стоял на шаг впереди нас, пыль медленно оседала на его волосах, на рукавах куртки.

Командир отряда, — кем он еще мог быть, этот человек в высоком шлеме? — поднял и опустил копье, ветер подхватил голубые ленты, обмотал вокруг древка. Это угроза? Я успела подумать об этом, успела окинуть взглядом равнину, но чужак заговорил.

— Посланник дальних берегов, наш предводитель выслушает тебя. Но твои воины останутся здесь.