Влада Медведникова – Дети войны (страница 30)

На ладонях горят следы от поручней. Туман уже не стелется плотной пеленой, рвется на потоки мглы, сквозь них алеет восходящее солнце. Я спускаюсь с передней палубы, иду к каюте.

Песок боли осыпался в сердце, в жар темноты, но горло саднит, словно разорванное криком. Этот крик должен остаться безмолвным.

«Всегда помни, прежде всего ты — лидер». Кто из старших звезд сказал мне это? Пять голосов все еще сливаются в один, я не могу различить. Но это правильные слова.

Пока я думал, что изгнан — блуждал без цели, позволял душе рваться в клочья. Но не сейчас. Даже если я не лидер народа, я — лидер воинов. Прежде всего.

Я вижу Бету. Опутанная туманом, она стоит на пороге каюты. Светлые пряди падают ей на глаза, она отбрасывает их, замечает меня и улыбается. Мир вокруг нее становится светлее, сияет от тепла ее улыбки.

Я подхожу, беру ее за руку.

— Пойдем, — говорю я. — Я начну объяснять прямо сейчас.

32

Кори, самый младший в нашей команде, уже начал тогда учиться химии и после утренних тренировок отправлялся в лабораторию, — а моя судьба все еще была неизвестна. Как и все, я училась стрелять и драться, продиралась сквозь лабиринты чужих букв и жесткий строй языка врагов, но все еще не знала, каким будет мое умение, какому мастерству я посвящу себя на войне.

Уже тогда мне нравились тяжелые ружья: черные стволы, вращающиеся с тихим гулом, нарастающий жар в глубине металла, смертоносный ливень выстрелов. Но наставник по стрельбе качал головой, говорил: «Пока еще рано». Я чувствовала невысказанный смысл его слов: я слишком слабая еще, мне не справиться. Молча кивая в ответ, я старалась не выдать разочарования и ненавидела в эти мгновения свои руки, такие тонкие и хрупкие, неспособные справиться с мощным оружием.

Однажды, на выходе из зала для тренировок, меня остановил незнакомый человек, — я не запомнила его лица, лишь черные браслеты на запястьях, мерцание сигнальных огней. Он взял меня за руку и долго вглядывался в пальцы, словно в книгу или рисунок. А потом сказал: «Если захочешь играть на арфе, найди меня». Но через пару недель его имя стерлась из памяти, и ружья влекли меня больше, чем струны.

И, чтобы заставить петь арфу или флейту, нужно чувствовать магию, оживлять прикосновением металл. А магия мне не давалась.

Ирци говорил об этом много раз.

У меня не было способностей, но все же Ирци пытался научить меня. Раз за разом я приходила в учебный зал вместе с теми, кто только начинал постигать азы волшебства. Каждый раз я видела новые лица, — ведь всем удавалось понять то, о чем говорил Ирци, удавалось повторить то, что он делал. Но не мне. Я знала, что всех нас соединяет единая сила, мы живем и дышим звездным светом, — но не могла изменить его, ничего не получалось.

В конце концов Ирци сдался. «Ничего не поделаешь, — сказал он. — Бывает так, что способностей нет». Я чувствовала, как он устал от меня, как ему жаль потраченных на меня часов и дней. На прощание он сказал: «Занимайся тем, что получается».

Мне было так обидно и стыдно тогда, что я пообещала себе: я буду заниматься не только тем, что получается. Я освою то, к чему меня тянет, то, что я люблю. Стану одной из лучших.

Наставник по стрельбе вскоре доверил мне тяжелое оружие. Оно было со мной всю войну. «Твой друг», — так Коул называл мои черные стволы, и я всегда смеялась в ответ.

Ведь оружие и правда было мне верным другом.

— Да, именно так, — сказал Мельтиар, когда я положила оружие на колени и накрыла ладонью приклад. — Теперь закрой глаза.

Я послушалась.

Это простое упражнение, знакомое каждому воину, каждому скрытому. Закрыть глаза и пытаться различить звуки, движения воздуха, дальние отголоски чувств. Мы учились этому прежде, чем отправились жить среди врагов: чтобы, проснувшись в чужом городе, не заговорить на родном языке и даже с закрытыми глазами не выдать себя ни жестом, ни словом. Чтобы суметь найти путь в полной темноте и стрелять наугад, не видя цели.

Не нужно быть магом, чтобы научиться этому.

Мир покачивался, едва приметно, плавно, но в этом движении была память о шторме, о тошноте, подступавшей к горлу, о молниях, раскалывавших небо, и о раскатах грома. Ветер касался лица, дышал солью, выбившаяся прядь щекотала губы. Внизу, за бортом корабля шептало море, — повторяло свои угрозы и обещания, не давало забыть о себе даже на миг. Крик птицы взмывал над плеском волн, исчезал в вышине.

Голоса, которые я почти не замечала обычно, стали ярче, ближе. Звонкие оклики, удар крыльев по воздуху, скрип разматывающейся лебедки, грохот откинутого люка, дрожь в досках палубы, эхо шагов. Бочка, на которой я сидела, чуть слышно поскрипывала в лад с движением корабля, в такт качающемуся миру. Мои ноги опирались на мотки каната, — даже сквозь пропитанную солью подошву я чувствовала упругие, неподатливые кольца.

— Смотри внимательнее, — сказал Мельтиар. — Смотри ближе. Глубже.

Его голос был сейчас неукротимым, как река. Темнота и свет, каждый звук — новая грань, течение, тянущее в глубину, влекущее к себе. Совсем близко — достаточно протянуть руку. Но даже не касаясь, я чувствовала Мельтиара, — вот он передо мной, раскаленный как сердце битвы. Его дыхание, движения и слова разрезали воздух, соленый ветер не мог их стереть. Они вспыхнули, коснувшись моей памяти, и я зажмурилась крепче.

Слезы обожгли веки, сердце переполнилось, пропустило удар. Слова Мельтиара, его имя, темнота, ему подвластная, и его воля, — повсюду, в каждом глотке воздуха, в каждой мысли. Так близко — в моей душе, в оружии, в голосах, отзвуках шагов, во взмахах крыльев.

Я так люблю его. Он моя жизнь.

Я не смогла сдержаться, — горячая слеза потекла по щеке.

Сквозь чувство, бушующее и разрывающее сердце, — всмотрелась глубже. Мне показалось, я падаю, — корабль исчез, море исчезло. Я не перестала ощущать и слышать, мое сердце билось и горело по-прежнему, слеза текла, оставляя соленый след, — но каждое прикосновение, каждый звук превратились в росчерки, яркие и бесплотные.

Я падала или летела — искра в бескрайнем потоке, и тьма сияла ярче полуденного солнца, оглушала безмолвием, Мельтиар был так близко, совсем рядом, повсюду.

Это то, о чем говорил Кори? Мысль вырвалась, помчалась вперед, быстрее меня. Сила первого источника, идущая к каждому из нас?

И Мельтиар отдает нам эту силу, каждый миг.

Я глубоко вздохнула, и мне показалось — мое тело меняется, меняется оружие в руках, становится прозрачным и легким, и…

— Остановись, — велел Мельтиар. — Открой глаза.

В первый миг небо ослепило меня. Все вокруг стало таким реальным, надежным и ярким, даже зеленоватые переливы моря не казались сейчас враждебной бездной.

Мельтиар сжал мою руку и сказал:

— Мы на корабле, не забывай. Когда окажемся на твердой земле, я начну учить тебя касаться силы, черпать ее.

Я кивнула, поспешно вытерла слезы. Мой голос был ломким и слабым от них.

— Тебе кажется… у меня получится?

Мельтиар смотрел на меня пристально, ветер путал темные пряди волос, солнечные искры плясали на них, но не касались глаз.

— Мне не кажется, — ответил Мельтиар. — Я знаю.

33

Беспамятство стало хрупким, как тонкий лед. Каждое движение, каждая мысль грозят разломить его. Воспоминания рвутся наружу, мне все трудней удержаться, не окунуться в них с головой. Прошлое отступает, лишь когда я слушаю предвестников Эртаара, сообщающих о нашем движении. И когда учу Бету и смотрю, как ее душа открывается вечному потоку, мысли вспыхивают и глаза начинают сиять. Как и все звезды, моя маленькая звезда излучает свет.

Я злюсь на Ирци и каждый раз давлю это чувство, чтобы оно не коснулось Беты. Но злость тлеет как угли под золой, я не прощу его. Ирци считают хорошим учителем, он учит младших звезд и учит крылатых воинов. Команда Киэнара в детстве училась у него, мои личные предвестники учились у него, — Арца, Лаэнар, Рэгиль, Амира.

Я стою на палубе, забыв, куда шел. Черные паруса раздуваются надо мной, заслоняют небо, я вижу лишь серые клочья облаков. Море утеряло синеву, оно сейчас цвета стали — так похоже на волны у наших берегов, похоже на мой сон. Но это не сон, — я больше не жду прихода врагов, я победил, наш корабль — добыча войны.

Я оборачиваюсь, пытаясь вспомнить, что хотел сделать, но память вгрызается в душу, смыкается сводами чертогов тайны. Слова и образы, угасшие давным-давно, горят в воспоминаниях, — так же ярко, как память о вчерашнем дне. Я чувствую — можно оттеснить их, превратить в полустертые тени, но как я могу? Каждый час в чертогах тайны был для меня драгоценностью, каждое слово старших звезд — путеводным светом.

Даже когда я спорил с ними, даже когда злился на них.

— Мельтиар!

Я вскидываюсь, отбрасываю прошлое, — движение такое резкое, что волосы бьют по лицу, — и вижу Киэнара.

Он идет ко мне, уверено и ровно, словно всю жизнь ходил по палубе. Одно крыло полураскрыто, ловит равновесие и ветер, черные пластины гудят. Киэнар без перчаток сейчас, без шлема, и волосы стянуты в тугой узел, ни одна прядь не выбивается на волю. Киэнар смотрит мне в глаза, без вызова, почти спокойно, — но я ловлю его руку и понимаю: он измотан, в смятении, он давно хочет поговорить со мной.

Лишь бы он не стал просить прощения. Я ненавижу, когда у меня просят прощения.