Влада Багрянцева – Шиза, Хром и всякая хтонь (страница 45)
Она часто закивала, словно больше всего боялась даже не смерти, а другого – Хром его тоже чувствовал, – что может быть хуже смерти. Про Рубцова рассказала сразу, как только услышала имя «Павел». «Пал Анатолич», как она его назвала, – этнограф из экспедиции. Каким образом он был связан со всем этим, Хром не знал, но решил, что этот вариантик стоит проверить, и желательно поскорее, пока люди Сократовича не вышли на них или на ту же инфу о происхождении злого булыжника. В хозяйском шкафу он нашарил какие-то трикотажные треники вместо своих замызганных и собрался в ванную. Оля потянулась, попробовала встать с кровати, но, поднявшись, тут же рухнула обратно.
– Ой, нет. Нет-нет-нет! Сам напился, бессовестник, а мне – терпи! Иди, Василий, я еще полежу. И передай ему, как встанет, чтоб зубы почистил, не буду же я все за него делать!
Хром усмехнулся:
– Как вы с ним вообще общаетесь?
– Он тяжелый, да. Но потом ты привыкаешь к его заморочкам и видишь в них даже какую-то системность. Он не плохой человек. У него просто в голове…
– Да не, – махнул рукой Хром. Почему-то шизанутость Макса его парила не так сильно, как способы коммуникации между двумя людьми внутри одного туловища. – Я имею в виду, каким способом.
– А-а, это, – улыбнулась Оля. – Письма друг другу пишем. – Она достала из валявшихся на полу джинсов телефон дылды и добавила: – Или видео, заметки, аудиотелеграммы. Иногда хорошо жить в будущем.
Хрому тоже подумалось, что здесь Оле лучше, чем там, где вскоре после ареста отца она бы оказалась одна – ее жениха точно бы призвали – посреди войны и разрухи. А здесь теперь она всегда не одна. «Жить в будущем классно, – подумал Хром, – особенно когда его знаешь». Но не про каждого он мог так сказать. Он еще раз поглядел на нее, сосредоточенно разглядывающую ногти дылды, и вышел.
Пока умывался и изучал свою опухшую морду в мутное зеркало в тесной ванной, Хром теперь пытался восстановить события прошлого и сложить в уме два плюс два – как они все очутились в доме Ярослава, с которым побратались сразу после еще одной бутылки в клубе. Имя тот назвал сразу, а вот сферу деятельности, так сказать, его вынудили обозначить:
– Я не знаю, как ты это делаешь, – сказал он Хрому, – но раз вы в теме, то сами должны знать, как это называется.
Он обмолвился парой слов, что это из разряда энергетического, без кровавых жертв и девственниц с младенцами, хотя некоторым извращенцам… – тут Винни прервала его, прося не продолжать. И все, больше ничего не объяснил. Зато спустя пару часов, когда язык у него начал заплетаться и Хром перечислил всю его родословную вглубь до десятого колена, расслабился и признался:
– Ну да, упырь я. Только не кровь сосу, а жизненную силу, хотя меня это так достало. Я без этого сам помру. Бабка у меня сосунья, и я уродился такой же… Семья у меня старообрядцев, под Уфой поселок, я оттуда, кое-как выбрался из этого всего, к прабабке Фросе переехал, а она вообще до сих пор в Перуна верит, а когда в здравом уме – в президента нашего. В партии состоит, кепку ей выдали, футболку, а ей восемьдесят девять лет недавно стукнуло…
Бабку Фросю Яр, похоже, очень любил, потому что про нее болтал без остановки, пока не стало ясно, что и из чувства вины, – пока он тут искал чем «отужинать», она дома одна сидела, ждала его с оливье и холодцом.
– А я не могу просто так домой прийти, понимаешь? – доверительно говорил Хрому он. – Если не пожру – терпеть все новогодние выхи, потому что из дома хрен кто вылезет, все закрыто, только запивохи по улицам. А они как мясо протухшее, тошнит. Мамок с детьми, старух всяких… Я ж не зверь! Думал, тут кого зацеплю, вечно дурачки крутятся, их не жалко. Отошли за угол, а там потом, если переборщу вдруг, как найдут – перепил, сердце грохнуло – один вердикт. Или дура какая передознулась.
Говорил Хрому, а смотрел на Винни, и у Хрома в этот момент так ярко отпечаталась в мозгу картинка с другим ребенком, пухлым и в красных колготках, что даже глаза заслезились. А ведь раньше он сентиментальным не был. Да и не стал, это стопудово все алкоголь и дурацкая гиперчувствительность под ним, атмосферные явления с миллиметрами налипших эмоциональных осадков.
Когда начался последний час перед новым годом, Яр махнул рукой на свою основную потребность и пригласил всех праздновать к себе – как узнал, что они зависли в гостинице и даже без оливье. В старый купеческий дом ввалились под бой курантов, и Хром вспомнил удивленное лицо старушки с гулькой на затылке и ее отборные проклятия в адрес внука, которого внесли на руках. Винни она при этом назвала продажной женщиной и хотела выгнать веником, но спустя некоторое время за столом уже подкладывала ей соленья и подливала наливки. После первой порции оливье, от которого даже на душе полегчало, Хром вроде бы пробубнил благодарности хозяевам, а потом пожелания коням. Винни – хорошего мужа, Шизе – мозгов побольше, а Бабаю…
– А где Бабай? – спросил он, глядя на Шизу, и тот икнул в полном недоумении.
Пришлось ехать за Бабаем, которого они забыли в клубе и которого почти прикатала на продолжение банкета дама с начесом, а потом опять ели и пили, ели и пили…
– Оглоблю тебе в рыло, это что еще такое! – прокаркал старухин голос в коридоре, и Хром вздрогнул – от этого голоса плеснуло в спину черным, как смолой. Если за праздничным ужином они кушали и пили, это еще не значило, что сущности, обитавшие тут, сыты по всем своим пунктам.
Он вытерся полотенцем и вышел. Бабка стояла в розовой ночнушке у обувницы и гнала с полки толстого черного кота, который устроился на тапках.
– Хрен ты моржовый, а не Вася, – заявила бабка, и Хром хотел было прояснить этот момент, но понял, что это не ему. – Слезай, кому говорят, прах тебя раздери!
Кот с неохотой покинул нагретое место, и бабка, выпрямившись, уставилась на Хрома. Маленькими и блеклыми, но цепкими глазами, как ведьма из старых сказок. Точно откроет беззубый рот и прикажет полезать в печь, но, во-первых, челюсть у нее была по последней моде – вставная, а во-вторых, Хром ей сразу вчера понравился.
– Проснулся, душенька? Идем, покушать положу, бутеров тебе с огурцом соленым, как новенький сейчас будешь! – пообещала она, беря его под руку и уводя на кухню.
За минуту пути из Хрома будто выдавили всю мотивацию и желание что-то делать, захотелось лечь обратно в кровать и спать до завтра, и если бы он вовремя не отцепил от себя птичью лапку бабки Фроси, то точно бы так поступил. Уж она бы сосала до победного.
– Вы уж простите, у меня после вчера энергии не то чтобы много. Самому бы хватило, – проговорил он, и бабка цокнула.
– Видящий, что ль? Тьфу тебе на плешь, лихоманка тебя задави. Развелось вас как грибов. Садись, садись, огурец все равно дам. И помидору, вкусная, сама варенье варила.
– Да у вас тут у самих рассадник всякой хтони, – буркнул в ответ Хром.
– Так чего ты хочешь, душенька! Лихое тут место, на пересечении.
– Чего пересечении?
– Чего-чего! Ничяго. Ешь. Не все тебе знать положено, знал бы – не спрашивал.
Она строго брякнула посудой о деревянный стол, и Хром решил не доставать больше такими вопросами. Надо будет, у Яра уточнит, а сейчас и правда лучше пожрать. К огурцу еще полагались шпроты, хлеб и майонез, бабка сказала, что после них точно станет хорошо, навела чаю и сама села за стол с кружкой. В хрустальной вазочке посреди стола лежали баранки и круглое печенье в форме подсолнуха. Хром решил спросить другое:
– А почему Ярослава все зовут «Солнышко»?
– Так я его все детство Ярило звала. Всяко лучше бредней его мамаши и папаши. Ярослав, вы подумайте! Они в девяностых подались в какие-то кедры звенящие, потом в другую секту, там поныне и живут, в общине. Ни тебе машинешки, ни пашпорта, ни пензии, ни машинки стиральной. Я приезжала к ним, пока внук был маленький, так им хоть лопатой по хребтине – все одно про бога, чем бог пошлет, по воле божьей. Они там телевизор смотрят всем табором только с разрешения старшого, новости, чтоб в курсе быть. И усе. Ты огурец-то ешь.
– Ем. Вам же не восемьдесят девять, да?
– Чуть поболя, конечно, но, когда паспорта эти начались, тьфу… Ешь, ешь. Как все встанут, так и ужинать будем.
– Ужинать?
– Так время – четыре вечера. Пора уж.
Из комнат все начали выползать гораздо позже пожеланий бабки Фроси, часам к шести. Первая – Винни, которая спросила, где можно умыться, потом Шиза, который доспал свое после их с Хромом утренней сцены с Олей и проснулся уже собой, потом Бабай и последним – Яр.
– О, смотрите-ка, жаних! – обрадовалась бабка. – Всю жись ходил в штанах с мотней растянутой, а тут приоделся прямо! Джинци надел!
Ярослав, хоть и здоровый мужик под два метра роста и с бычьей шеей, на миг стал похож на школьника, которого застукали с любовной запиской отличнице.
– Баб, ну не начинай, а, – произнес он, бросая на Винни косой взгляд. – Чаю нальешь?
Ужинали в большой комнате, за общим столом, куда снова выперлось полхолодильника со вчерашними изысками, и, хотя у всех было жуткое похмелье, от селедки под шубой не отказался никто. Пока все сонно тыкали в тарелки вилками, бабка Фрося комментировала вчерашнее выступление президента и призывала всех быть сознательными и не пропустить голосование.