Влад Ривлин – Палестинские рассказы (страница 4)

   Разумеется, что у отца после этой драки были серьезные проблемы в школе, но дед как-то замял скандал и потом, в кругу семьи, не раз выражал свое удовлетворение в связи с этой историей. -Наконец-то ты становишься мужчиной!– Хвалил он сына.

   После того случая уже никто не решался насмехаться над моим отцом. Все стали бояться его и обходили стороной, за глаза называя не иначе как психом.

   А сам отец после той истории стал мстительным, злобным и еще более болезненно реагировал на любые скрытые насмешки окружающих.

   Вся его жизнь с того дня была подчинена одной цели- доказать всем, что с ним придется считаться каждому. Весь накопленный за свою короткую жизнь страх он теперь перерабатывал в ярость, которую обрушивал на своих врагов.

   Ненависть и агрессия- это тот яд , который однажды попав в душу уже не выводится, но постоянно требует выхода.

   Он сильно изменился. Если раньше его нужно было заставлять учиться, то теперь мать буквально силой отрывала его от учебников и тетрадей. Многие предметы давались ему до этого с большим трудом, а ошибки, которые он часто делал на уроках в классе, служили предметом постоянных насмешек для других детей. Раньше, когда над ним начинали смеяться, он путался еще сильнее и совершенно терялся, что в свою очередь вызывало у одноклассников еще большее веселье.

   Но теперь он часами сидел над учебниками, чтобы исключить любой повод для насмешек. Ему это удалось. Он добился того, что учителям было абсолютно не к чему придраться, будь то грамматика или математика.

   Возвращаясь от доски после успешного решения задачи или грамматических упражнений, он победоносно смотрел на одноклассников. Те отводили взгляды. Одноклассники его не любили. Отец рос замкнутым, подозрительным и мстительным ребенком. В жестоких драках он компенсировал недостаток силы яростью. Чтобы стать сильнее, отец без устали истязал себя бесчисленными упражнениями и кроссами, но приходил в отчаяние от того, что долгое время совсем не менялся внешне, оставаясь все таким же чахлым.

   Он злился на самого себя и эта злость питала его упорство. Но в конце-концов его усилия увенчались успехом. Он выработал в себе необычайную выносливость и по мере того, как рос , его тело обрастало мышцами, сначала едва заметными, потом все более рельефными и, наконец, никто уже не мог узнать в атлетически сложенном юноше чахлого ребенка, каким отец был в детстве.

   -Пускай не ты, а тебя боятся!– этот девиз деда стал и его девизом, и он следовал ему всю свою жизнь.

   В детстве и юности дед был для него образцом для подражания во всем, недосягаемой вершиной, к которой он тянулся изо всех сил. Он копировал своего отца в поступках, жестах и даже интонациях. Если ему нужно было решить для себя, как поступить в той или иной ситуации, он думал прежде всего о том, как бы поступил в этой ситуации его отец. Дед был для него символом силы, чем-то вроде полубога и вопроса о том, какой путь выбрать в жизни, для моего отца никогда не существовало- он собирался стать военным, так же как и дед.

   Когда отцу исполнилось четырнадцать лет, он поступил в военную школу. Никто не верил тогда, что он будет служить в боевых частях, станет офицером, сделает завидную военную карьеру . Но потом отец обошел многих своих товарищей , с детства отличавшихся силой и считавшихся более способными, чем он.

   А тогда, все лишь посмеивались между собой над его амбициями из-за тщедушной внешности. Однако очень скоро все эти насмешки прекратились и его уважали за фанатичное упорство, необычайную выносливость и отчаянность.

   Никто из его одноклассников и не предполагал, что он когда-нибудь в жизни испытывал чувство страха.

   -"Я победил свой страх!"– Однажды рассказывал мне отец о тех днях, и глаза его светились при этом счастливым огнем.

   Что-то детское осталось в нем на всю жизнь. Даже спустя годы, когда некоторых из его одноклассников уже не было в живых, он по-прежнему помнил свои детские обиды и, вспоминая о них, испытывал то же злорадство от мести, что и тогда – в далеком детстве. Он с удовольствием рассказывал мне как "проучил" кого-нибудь из своих обидчиков и при этом радовался будто ребенок. А я , глядя на него в такие минуты, испытывал сложное чувство не то сострадания , не то удивления… Как-будто из нас двоих отцом был не он, а я.

   Это чувство уязвленного самолюбия во многом диктовало его поступки всю жизнь. Где бы он ни находился, отец везде требовал к себе особого отношения- особого обслуживания в ресторане или гостинице, особых знаков почтения на работе или в банке.Он все время как-будто боялся, чтобы его в чем-то не ущемили. К окружавшим его людям он относился недоброжелательно-отец все время боялся , особенно, если человек, с которым его сталкивала жизнь, был умнее или в чем-то превосходил отца. Страх перед конкуренцией быстро превращался в ненависть, и отец не останавливался уже ни перед чем, чтобы уничтожить своего настоящего или мнимого врага, собирая на того доносы и компромат. Сам отец объяснял свою неразборчивость в средствах жестокими законами конкуренции Но скорее всего, такое поведение отца было связано с его детством, с тем страхом и унижениями, которые он пережил.

   -Мне часто казалось, что я победил свой страх раз и навсегда, – Как-то признался мне отец , – Но оказалось, что страх лишь прятался на время, когда я гнал его от себя или пытался вытоптать в себе. А потом он опять возвращался ко мне .... И каждый раз мне снова и снова приходилось выдавливать из себя этот страх, как накопившийся гной".

   Будучи подростком, отец серьезно занимался боксом. Именно занятия боксом и были тем прессом, которым он выдавливал из себя гной страха. И еще, ринг стал для него тем местом, где он как аккумулятор подпитывал свою ярость. -"Ты должен разрывать своего противника уже одним взглядом!"– учил его тренер и отец как никто другой понимал эти слова.

   -"Чтобы не бояться самому, мне нужно было постоянно видеть страх других-своих врагов", рассказывал мне отец.

   Возможно именно с этими чувствами и были связаны его более чем суровые приказы, когда он служил на территориях. Он тогда был уже командиром батальона.

   Отец относился к числу тех офицеров в армии, которые считали политику устрашения противника самым эффективным средством решения всех проблем.

   Местные арабы действительно боялись его, потому что все время страдали от постоянных рейдов, блокады дорог, городов и многого другого, что делали солдаты под его командованием. -Они должны постоянно испытывать страх! Только тогда мы сможем быть уверены в своей безопасности,– наставлял он своих подчиненных. Но боялись его в основном те, кто по разным причинам не могли оказать ему достойное сопротивление- гражданское население городов и деревень.

   Вооруженные же группы на каждый наш удар отвечали еще более жестоким ударом.

   Наверное они думали точно так же как мои отец и дед- если ты не ответишь на удар противника еще более сильным ударом, то станешь тряпкой для ног.

   Отец всю жизнь ненавидел арабов. Он не мог простить им свой детский страх и готов был мстить за это всю жизнь. Он мог без всякого к тому повода перекрыть центральную улицу арабского города или арестовать человека только за то, что он несмотря на запрет пересекать закрытую улиц,у все же осмелился пробраться в аптеку за лекарствами или в магазин за хлебом.

   Солдатам на блокпостах он велел во время досмотра машин разбирать их чуть ли не до последнего шурупа, будь то машина с рабочими, товаром или перевозка больного, нуждающегося в срочной медицинской помощи.

   Начальство ценило его за исполнительность, жесткость и служебное рвение. Он был незаменим при осуществлении самых суровых приказов командования. В отличие от других офицеров, смягчавших, например жесткий режим блокады территорий, отец никогда не колебался при выполнении приказов, от которых страдало гражданское население. Жалость и сострадание были ему совершенно чужды. Скорее всего именно благодаря этим качествам он был на хорошем счету у армейского командования и довольно быстро продвигался по карьерной лестнице. Подчиненные же наоборот недолюбливали его за часто бессмысленные в своей жестокости приказы. Обычные человеческие чувства по отношению к больным, старикам и женщинам с маленькими детьми были ему неведомы и солдаты, проводившие ночные рейды в арабских деревнях по его приказу, выражали свое недовольство глухим ворчанием.

   Мы видели отца редко, а со своей сестрой Мириям он и вовсе почти не общался. Если она пыталась ему что-то говорить, то отец сразу же резко обрывал ее: -"Не суйся!". Тетя была сильно обижена на него, но отца это похоже не волновало. То время , когда в детстве он буквально держался за юбку бойкой и бесстрашной сестры, безвозвратно прошло. Моя мать гораздо лучше находила с Мириам общий язык, чем родной брат. Мириам бывала у нас не часто, но меня всегда тянуло к ней. А с отцом отношения у меня никогда не были простыми. Со мною отец был строг, говорил редко и единственной, для кого он сделал исключение и в ком души не чаял, была моя сестра Лиора. Видя дочь, он как-будто оттаивал , позволял ей взбираться на него, как на дерево и, посадив на плечи, носился с нею по всем комнатам и саду. В такие моменты сам был похож не на отца, а на ее брата-подростка.