Влад М – НЕДОСТИЖИМАЯ-4: Искупление (страница 23)
Вера выходит из здания курсов, поправляя шарф, не зная, что в этот момент кто-то делает её частью игры.
Марк сидел неподвижно и чувствовал, как внутри поднимается то самое старое, почти забытое состояние, от которого когда-то спасался скоростью, алкоголем, драками и бессмысленным сексом. Не злость — злость была слишком простой. Не страх — страх был ниже, глубже. Это было чувство полной невозможности выдохнуть. Будто кто-то встал обеими ногами на грудь и спокойно объяснил: теперь воздух тебе будут выдавать порциями.
Он провёл ладонями по лицу.
Ты обязан думать. Не паниковать. Думать.
За спиной тихо скрипнула половица.
Вика.
Он узнал её шаги безошибочно — ровные, мягкие, но на этот раз напряжённые. Она не подошла сразу. Остановилась в дверях кухни и несколько секунд смотрела на него молча. На ней был тёплый тёмно-синий халат, волосы собраны в небрежный узел, под глазами — тени усталости. Она тоже не спала.
— Ты сидишь здесь с трёх часов, — сказала она.
— С двух сорока восьми, — ответил он машинально.
Она подошла ближе и села напротив.
— Ты даже время помнишь.
— Плохо спится — хорошо запоминается.
— Это не ответ.
Он поднял глаза. Вика смотрела прямо, не щадя. За десять лет совместной жизни она научилась видеть в нём то, что он прятал даже от себя. Иногда это раздражало. Чаще — спасало.
— Я думаю, — сказал он.
— Нет. Ты тонешь в мыслях. Это разные вещи.
Он усмехнулся одними губами.
— Ты сегодня жёсткая.
— Сегодня? — тихо переспросила она. — Марк, нам прислали фотографию нашей дочери. Мне кажется, я имею право быть жёсткой.
Он ничего не ответил.
Она взяла телефон со стола, разблокировала, посмотрела ещё раз на удалённое уже сообщение, которое охрана успела сохранить в архив. На её лице почти ничего не изменилось, только пальцы сжали корпус чуть сильнее.
— Она хочет, чтобы мы не спали, — сказала Вика.
— Получается.
— Она хочет, чтобы мы начали бояться выйти из дома.
— Получается.
— Она хочет, чтобы ты сорвался.
Он посмотрел на неё.
— И это не получится.
Марк хотел возразить, но не успел.
— Послушай меня внимательно, — сказала она спокойно. — Вчера я дала тебе говорить с ней. Дала тебе держать всё в своих руках, как ты привык. Сегодня всё. Закончено. Я больше не буду сидеть рядом и смотреть, как какая-то женщина превращает наш дом в поле для своих психозов.
— Вика, я уже сказал…
— Нет, теперь ты послушай. Я не прошу тебя отойти. Я говорю, что стою рядом. И если она бьёт по семье, значит, будет разговаривать не только с тобой.
Он смотрел на неё и видел не ту девочку в сером пальто, которая когда-то презирала его фамилию. И не молодую женщину, дрожащую у дверей следственного изолятора. Перед ним сидела взрослая, красивая, уставшая от прошлых войн женщина, которая слишком многое пережила, чтобы ещё раз отдавать кому-то право диктовать ей правила.
— Ты собираешься с ней встретиться, — сказал он.
— Да.
— Нет.
— Да.
Они посмотрели друг на друга так, как смотрят люди, давно знающие все слабые места друг друга, но всё ещё не привыкшие проигрывать.
— Это опасно, — сказал он.
— А сидеть и ждать фотографий детей — безопасно?
— Я не об этом.
— Я тоже не об этом, Марк.
Вика положила ладонь на стол.
— Я не стану героиней. Не полезу одна в подвалы и не поеду в незнакомые места. Но я не позволю тебе остаться один на один с тем, что ломает тебя изнутри.
Он закрыл глаза на секунду.
Ломает.
Слово было точным. Беспощадно точным.
— Девочки не должны ничего заметить, — сказал он после паузы.
— Уже заметили.
— Лиза?
— Нет. Пока нет. Она чувствует, что мы напряжены, но думает, что это из-за работы. Вера всё понимает. Надя — тем более.
Марк кивнул.
Вика встала, налила свежий чайник, достала две чашки, засыпала заварку так сосредоточенно, будто от правильного движения руки зависит устойчивость мира.
— Через час встанут дети, — сказала она. — До этого времени ты либо собираешься, либо продолжаешь сидеть и разрушаться. Выбирай.
Он смотрел, как поднимается пар от чайника, и внезапно вспомнил другую кухню. Не эту.
Небольшую квартиру в Москве-Сити, слишком стерильную, слишком дорогую, слишком холодную. Чёрная столешница. Блестящая кофемашина. И он — двадцатидевятилетний, злой, пустой, стоящий у окна с сигаретой после очередной ночи, имени которой уже не помнил. Тогда ему казалось, что самое страшное — просыпаться и не знать, зачем. Теперь он знал зачем. И от этого становилось только страшнее.
В шесть тридцать дом начал просыпаться.
Сначала хлопнула дверь ванной на втором этаже.
Потом Лиза, как всегда, забыла, что по утрам в доме живут и другие люди, и побежала по коридору, стуча пятками так, будто спасалась от пожара.
— Мама! Где мой белый чехол для скрипки?!
— В комнате! — ответила Вика.
— Его там нет!
— Значит, плохо ищешь!
— Это несправедливо!
Марк невольно выдохнул, почти смеясь. Эта девочка умела ворваться в любую тревогу, как сквозняк в душную комнату.