Влад Григорьев – Ты - это Я. (в трех частях) (страница 4)
Но, как говаривал кто-то мудрый (вероятно, тоже голодный), на одном хлебе и чайной жиже далеко не уедешь. Организмы, изначально не предназначенные для фотосинтеза, начали подавать тревожные сигналы. Мысли путались, желудки урчали маршами протеста, а в глазах при виде нормально обедающих сокурсников вспыхивали зеленоватые огоньки первобытной зависти. Стало ясно: необходима Операция. Масштабная, рискованная, способная переломить ход Голодных Войн. Так родилась легендарная «Операция "К"».
"К" – это не просто буква. Это символ. Символ крахмалистой надежды, подземного сокровища, скромного, но сытного спасителя поколений студентов – Картофеля. План был дерзок и прост, как удар лопатой по мерзлой земле: выдвинуться за пределы каменных джунглей города, отыскать Поле Обетованное, засеянное вожделенными клубнями, и… пополнить стратегические запасы. Термин "пополнить" здесь, конечно, носил ярко выраженный эвфемистический характер. Речь шла о тотальной реквизиции силами двух голодных спецназовцев.
Транспорт – электричка. Не просто поезд, а рикша бедности, дребезжащая карета студенческой судьбы. Ее скрипучие вагоны, пропахшие дешевым табаком, солью и немытой надеждой, были родным домом для всех, кто стремился куда-то, не имея на это особых средств. Влад и Серж втиснулись в толпу, сжимая в руках пустой, но готовый к подвигу рюкзак Сержа. Их лица излучали сосредоточенную решимость агентов, отправляющихся на сверхсекретное задание. Остальные пассажиры видели просто двух задумчивых парней. Они и не подозревали, что в их среде находятся оперативники, готовящие рейд на сельскохозяйственные угодья!
Поле нашлось быстрее, чем можно было ожидать. Оно расстилалось за околицей какой-то забытой богом деревушки – бескрайнее, зеленое, дышащее покоем и… картофельной перспективой. Сердце заколотилось в унисон с тревожными мыслями: "А вдруг сторож? А вдруг собака? А вдруг местные, для которых чужой, копающийся на их поле, – это повод для самосуда с применением вил?" Но голод – лучший катализатор храбрости. Прикинувшись то ли агрономами-практикантами, то ли сумасшедшими любителями геологии (все равно никто не видел), они выбрали стратегически важный участок у края поля, под сенью чахлой березки, и начали Рытье.
Вот тут-то и накрыли их те самые "непередаваемые эмоции при воровстве". Каждый шорох казался шагами преследователя. Каждый крик воробья – сигналом тревоги. Каждый выкопанный клубень воспринимался как Клондайк, добытый ценой невероятного риска. Ладони, непривычные к черенку лопаты (за неимением оной, использовалась затупленная саперная лопатка, "позаимствованная" у соседа-строителя), покрывались мозолями и землей. Спины ныли. Но азарт! Адреналин! Осознание того, что ты, интеллигентный городской юноша, вдруг превратился в рейдера агропромышленного комплекса! Это был коктейль из страха, восторга и дикого чувства свободы. Они копали лихорадочно, сноровисто, будто родились с лопатой в руках. Рюкзак "Драндулет" на глазах терял форму, расплываясь под тяжестью крахмалистого груза. "Хватит! Бежим!" – прошипел Влад, когда рюкзак стал напоминать перекормленного удава. Один последний, особенно увесистый клубень – "на счастье" – и они, согнувшись в три погибели под тяжестью добычи, засеменили обратно к станции.
Обратная дорога в электричке была триумфальным шествием. Тяжелый рюкзак стоял между ними, как трофей поверженного дракона. Они перешептывались, кидая на него влажные от предвкушения взгляды. Каждая кочка, от которой рюкзак подпрыгивал, заставляла их вздрагивать: "Картошка не помнется? Не вывалится?" Они уже чувствовали себя не ворами, а добытчиками, кормильцами, героями, вернувшимися с поля битвы с трофеями, способными накормить целый… ну, хотя бы их двоих.
Вечер в общежитии стал апофеозом Операции "К". Рюкзак был опорожнен на середину комнаты – гордый холм землистых бугров. Возник вопрос тары. Решение было найдено в духе студенческой солидарности: соседская кастрюля. Не просто кастрюля, а «гигантский чан», обычно используемый для варки борща на пятерых или стирки особо грязных джинсов. Его вид вселял уважение. Добычу тщательно вымыли под ледяной струей в общей кухне (воды не жалели – она-то пока была бесплатной!), очистили от глазков и подозрительных пятен с истинно научным подходом. Затем – священнодействие: погружение клубней в кипящую пучину. Аромат, поднимавшийся из чрева кастрюли, был божественен. Это был запах победы, запах сытости, запах… ну, просто вареной картошки, но в тот момент он затмевал все благовония Востока.
Пока варилось главное блюдо, был запущен финальный этап операции – "Финансовый Штурм". Карманы, щели дивана, заначка на "самый черный день" (который, собственно, и наступил) – все было подвергнуто тотальному обыску. Цель – банка «Соленой Кильки». Рыбешки в масле или томате были не просто едой, это был «символ роскоши», пиршества, недоступного в обычные дни. Собрав мелочь – настоящую мелочь, липкие пятаки, стертые десятки – они, запыхавшиеся, счастливые, совершили набег на ближайший киоск. Банка кильки была приобретена. Она сияла в руках Сержа, как священный Грааль.
И вот оно – действо. Два килограмма дымящейся, рассыпчатой картошки, вываленные горой на единственный более-менее чистый поднос. Рядом – открытая банка кильки, от которой веяло морем (ну, или заводом рыбных консервов где-нибудь в Калининграде, но это неважно!). Соль. Хлеб, конечно же хлеб – вчерашний, из Столовой «Спасения», но теперь он был не основой рациона, а изысканным аккомпанементом. Они уселись. Посмотрели друг на друга. Улыбнулись. И начался «Королевский Ужин».
Каждый кусок картофеля, обмакнутый в масло из-под кильки или просто посоленный, был гимном гастрономическому блаженству. Килька – деликатесом невероятной тонкости. Хлеб – не необходимостью, а приятным дополнением. Они ели медленно, смакуя, с причмокиванием и вздохами полного удовлетворения. Голод отступил, уступив место теплой, крахмалистой тяжести в желудках и чувству абсолютного, ничем не омраченного счастья. Они были королями в своем закопченном общежитии, повелителями картофельных угодий, триумфаторами Голодных Войн. Соседи, привлеченные запахом, заглядывали с завистью:
- Чё, празднуете?
– Да так, – важно отвечал Влад, заедая кильку хлебом, – обычный ужин. Операция прошла успешно.
Так закончился этот день. Операция "К" вошла в анналы их личной истории как пример блистательной импровизации, дерзости и умения выживать с юмором. Потом будут другие дни, другие авантюры, возможно, даже появятся деньги. Но тот вечер, тот королевский ужин, из краденой картошки, и купленной на последние копейки кильки, съеденной в обшарпанной общаге под треск лампочки без абажура, – он останется в памяти, как символ молодости, дружбы, и той особой, горьковато-сладкой свободы, которая дается только тогда, когда терять уже нечего, кроме чувства голода. И когда знаешь, что даже в самой безнадежной ситуации можно отыскать поле, выкопать картошки и устроить себе пир, достойный королей… пусть и королей на час, королей картофельного престола. Ирония судьбы? Возможно. Но ирония, сдобренная таким неподдельным, таким насущным счастьем, что и спустя годы вызывает лишь теплую улыбку и легкое урчание в желудке на уровне подсознания. Ведь это был не просто ужин. Это был «Триумф Жесточайшей Экономии», одержанный с помощью лопаты, рюкзака и банки дешевой соленой рыбешки.
Дело неумолимо двигалось к зиме. За окнами общежития, где ютились Влад и Серж, Иркутск уже примерял осенний наряд, невеселый и влажный. Тополя и липы, еще недавно пылающие золотом и зеленью, теперь стояли понуро, сбрасывая последнюю листву под настойчивым напором ветра с Байкала. Воздух прозрачен и колок, им больно дышать по утрам. Влад, стоя у маленького запотевшего окошка, смотрел, как дым из труб соседних домов стелется низко и густо, будто цепляется за землю, не в силах подняться в ледяную высь. Он знал. Знать – это было мало. Он чувствовал костями, помнил кожей те декабрьские, январские, февральские морозы, что в Иркутске не просто холодают, а «выжимают» жизнь, превращая выдох в ледяную пыль, а улицы – в белые, безмолвные коридоры смерти под сорокаградусным небом. Знание это было тяжким камнем на душе.
Серж, его друг из теплого Краснодара, где зима – это легкий насморк природы, этого понимать отказывался. Он сидел на почти развалившимся стуле и сосредоточенно чистил свои единственные приличные ботинки ваксой, доставшейся бог весть откуда. На лице – спокойствие, почти благодушие.
— Опять за окном завис? — спросил Серж, не отрываясь от ботинка. — Морозишься, а там ветер. Закрой форточку, дует.
Влад обернулся, его лицо было напряжено.
— Не дует, Серж. Веет. Пока веет. А скоро задует так, что форточка не спасет. Ты хоть представляешь, что такое минус сорок? Это не просто «ой, холодно». Это когда металл к коже прилипает. Когда дыхание замерзает решеткой на шарфе. Когда выйти на пять минут – уже подвиг. И это не день, не два… Месяцы, Серж! Месяцы!
Серж отложил щетку, посмотрел на Влада с легким недоумением.
— Ну, знаешь…. Люди же живут как-то? Миллионы! Не замерзают. У нас есть крыша над головой, работа. Аванс получили – небось, первый раз за два месяца по-человечьи поели. Живот не сосет. А ты опять про морозы. Нашел о чем переживать. Одежду какую-нибудь стянем, валенки…. Обживемся.