Влад Эверест – Мировая в огне. Книга 2. Стальной шторм. (страница 2)

«План А: Обеспечить физическое выживание. План Б: Легализоваться в текущей среде. План В: Найти остальных членов группы, если они тоже здесь».

Он начал раздеваться. Методично, аккуратно, складывая вещи стопкой, как будто находился в раздевалке спортзала. Снял пиджак, рубашку, джинсы. Остался в белье. Достал смартфон. Символ эпохи, бесполезный кусок стекла и металла здесь. Он разбил экран камнем, превратив его в крошево, вытащил сим-карту, сломал её пополам. Корпус телефона закопал глубоко в рыхлую землю, утоптав место каблуком. Паспорт гражданина ФРГ. Клаус фон Штайнер, архитектор, 1985 года рождения. Документ, который мог стать его смертным приговором.

Он чиркнул бензиновой зажигалкой Zippo. Пламя неохотно лизнуло красную обложку. Паспорт горел медленно, чадя. Клаус смотрел, как сворачивается бумага, как исчезает его личность из XXI века, превращаясь в пепел. Теперь он никто. Призрак. Человек без прошлого и будущего.

Он надел белье – к счастью, он выбрал для поездки качественное термобелье, стилизованное под ретро. Рубашка из тонкого хлопка. Китель серо-зеленого цвета «фельдграу». Брюки-галифе. Сапоги. Одежда села идеально. Он шил её на заказ у старого мастера в Лейпциге, который еще помнил, как кроить мундиры для кайзеровской армии, и не терпел халтуры. Ткань, пуговицы, швы – все соответствовало эпохе до мелочей. Затянул ремень. Поправил портупею. Надел фуражку, чуть сдвинув её набок, как предписывал негласный фронтовой шик. Достал из кофра планшет. В нем лежали чистые карты, набор карандашей «Faber-Castell», логарифмическая линейка. И… пистолет. «Люгер» P08. Макет.

Клаус передернул затвор. Сухой, мертвый щелчок. ММГ. Ствол пропилен, боек спилен. Стрелять не может. Им можно только пугать или забивать гвозди.

– Плохо, – констатировал он вслух. – Офицер без личного оружия вызывает подозрения. На фронте это нонсенс. Но лучше макет в кобуре, чем пустая кобура, болтающаяся на бедре.

Он закрыл пустой кофр. Оставлять его здесь нельзя – современный пластик, алюминиевые накладки, кодовые замки – все это вызовет ненужные вопросы у любого, кто найдет. Закопать? Слишком долго, земля твердая. Клаус нашел неподалеку глубокую промоину, прикрытую сухими ветками, и сбросил кофр туда, завалив сверху землей, камнями и сломанными стеблями подсолнуха. Замаскировал место, разбросав сухую траву. Теперь он готов. Внешне он – гауптман вермахта. Внутренне – испуганный архитектор из будущего, играющий роль своей жизни.

Он вышел на грунтовую дорогу, разрезающую поле пополам. Колеи были глубокими, засохшими до каменной твердости. След протекторов. Широкие, с характерным рисунком «елочкой». Грузовики «Опель-Блиц» или «Бюссинг». Направление движения техники – на восток. Туда, где поднимался дым. Туда, где шла война. Клаус пошел по дороге. Его шаг был твердым, размеренным, спина прямой. Он не беглец, прячущийся в кустах. Он немецкий офицер, идущий к своей части. По крайней мере, так он должен выглядеть для любого встречного. Осанка – это половина успеха.

Через полчаса быстрой ходьбы позади послышался нарастающий шум моторов. Клаус не стал прятаться в придорожной канаве. Это было бы поведением дезертира или шпиона. Он остался на дороге, лишь отошел на обочину. Из-за поворота, поднимая клубы пыли, показалась колонна. Три грузовика, крытые серым, выцветшим брезентом. На бортах белой краской нарисованы тактические знаки – пехотная дивизия.

Клаус поднял руку. Спокойный, властный, скупой жест человека, привыкшего, что ему подчиняются. Головная машина затормозила, скрипнув тормозами. Из кабины выглянул водитель – молодой, чумазый ефрейтор с усталыми глазами.

– Was ist los? (В чем дело?) – рявкнул он, но, разглядев погоны и петлицы гауптмана, мгновенно осекся. – Verzeihung, Herr Hauptmann! (Прошу прощения, господин капитан!)

– В штаб дивизии, – бросил Клаус, подходя к кабине. Он говорил на чистом «хохдойч», без диалектных примесей, четко артикулируя слова. – Моя машина сломалась на перегоне. Заберете меня.

Это был не вопрос и не просьба. Это был приказ, не терпящий возражений.

– Jawohl! Садитесь, герр гауптман!

Клаус открыл дверцу и, стараясь не испачкать мундир, сел рядом с водителем на жесткое сиденье. В кабине пахло бензином, старой кожей и мужским потом.

– Куда едем, сынок? – спросил он, доставая серебряный портсигар.

– В Свердлово, герр гауптман. Там сборный пункт и тыловые службы. Говорят, русские готовят прорыв, подтягивают резервы.

Свердлово. Одесская область. Сентябрь 1941 года. Клаус кивнул, прикуривая сигарету. Дым успокаивал.

Значит, Одесса. Южный фронт. Колонна двигалась медленно, то и дело останавливаясь. Дорога была забита техникой. Повозки румынских союзников, запряженные тощими лошадьми, мотоциклы связистов, проносящиеся по обочинам, грузовики с ящиками боеприпасов. Вавилонское столпотворение войны. На перекрестке дорог стоял укрепленный блокпост. Шлагбаум, выкрашенный в черно-белую полоску, бруствер из мешков с песком, ствол пулемета MG-34, смотрящий на дорогу. И люди с металлическими горжетами на груди, висящими на цепях. Feldgendarmerie. Полевая жандармерия. «Цепные псы».

Самый опасный враг для человека без документов в прифронтовой полосе. У них есть право расстреливать на месте без суда и следствия. Машина остановилась. Клаус почувствовал, как по спине, вдоль позвоночника, пробежал ледяной холодок. Сердце пропустило удар. Но лицо его осталось каменным, непроницаемым. Маска прусского аристократа приросла к коже.

К кабине подошел фельдфебель-жандарм. Огромный, с красным мясистым лицом и маленькими, колючими глазками.

– Dokumente! (Документы!) – рявкнул он водителю, протягивая руку в перчатке. Тот суетливо, дрожащими пальцами, протянул путевой лист и солдатскую книжку.

Жандарм долго, нарочито медленно изучал бумаги, шевеля губами, потом небрежно вернул их. И перевел тяжелый взгляд на пассажира. Глаза жандарма сузились. Он увидел офицера в идеально чистой, новой форме, без дорожной пыли, с дорогим планшетом, но почему-то в чужой машине, без адъютанта и багажа.

– Ihre Papiere, Herr Hauptmann. (Ваши бумаги, господин капитан.)

Клаус медленно, с достоинством повернул голову. Он посмотрел на жандарма поверх очков. Взгляд, которым университетский профессор смотрит на нерадивого, глупого студента, сморозившего чушь.

– Вы задерживаете колонну, фельдфебель, – произнес он ледяным тоном, в котором звенел металл. – У меня срочный пакет для начальника штаба корпуса. Каждая минута на счету.

– Документы, – тупо повторил жандарм, но в голосе появилась неуверенность. Его рука рефлекторно легла на кобуру «Вальтера».– Это приказ коменданта укрепрайона. Проверка всех без исключения.

Ситуация накалялась. Секунды тикали. У Клауса не было ни солдатской книжки, ни офицерского удостоверения, ни командировочного предписания. Только жетоны смертника, которые он купил на аукционе (оригинальные, цинковые, но «чистые», без набивки личного номера). Любая проверка выявит подлог. Нужно было идти ва-банк. Играть на психологии. На вбитом в подкорку немецкого солдата подчинении старшему по званию.

Клаус резко распахнул дверцу и вышел из машины, спрыгнув на пыльную дорогу. Он выпрямился во весь рост, расправив плечи, и оказался на полголовы выше жандарма.

– Ты смеешь требовать документы у офицера инженерной службы, который только что чудом выбрался из-под бомбежки? – голос Клауса был тихим, почти шепотом, но от этого еще более страшным. – Моя штабная машина сгорела на пятом километре час назад. Мой водитель и адъютант погибли. Мои документы, карты минных полей, секретные шифры – все сгорело в том аду! Ты хочешь взять на себя личную ответственность за срыв минирования перед наступлением русских танков? Ты готов объяснить генералу, почему его фланги открыты?

Он сделал шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство жандарма, давя его авторитетом.

– Имя! Звание! Часть! Я доложу о твоем служебном рвении лично коменданту. Пусть он наградит тебя… или расстреляет за саботаж.

Жандарм растерялся. Он привык иметь дело с испуганными дезертирами, пьяными водителями или наглыми интендантами. Но перед ним стоял аристократ. «Фон». Человек, который с рождения привык отдавать приказы, а не подчиняться им. И форма… Форма была слишком идеальной, слишком дорогой, сшитой на заказ, чтобы принадлежать простому перебежчику.

– Прошу прощения, герр гауптман, – жандарм вытянулся во фрунт, щелкнув каблуками. Спесь слетела с него, как шелуха. – Инструкция. Много диверсантов в тылу. Мы обязаны…

– Я вижу, – Клаус брезгливо стряхнул невидимую пылинку с рукава кителя. – Выполняйте свою работу, фельдфебель. Но делайте это с умом. И не мешайте работать тем, кто воюет.

Он повернулся спиной к вооруженному человеку и сел в машину, даже не взглянув на него напоследок. Хлопнул дверцей.

– Поехали, – бросил он водителю, который сидел ни жив ни мертв.

Грузовик дернулся и поехал, набирая скорость. Жандарм в зеркале заднего вида отдал честь вслед удаляющейся машине.

Клаус выдохнул, только когда пост скрылся за поворотом дороги. Его руки, лежащие на планшете, слегка дрожали, но он сжал их в кулаки, пряча слабость. Это сработало. Вековой немецкий пиетет перед чином, мундиром и уверенностью сработал безотказно.