Витта Ред – Останься после.. (страница 2)

– Да, конечно, Игорь Викторович. Он в шкафу, я помогу вам донести.

Она сделала шаг к двери. К нему. Я бросил мел. Он упал и разлетелся на три части. Громкий, сухой звук заставил ее обернуться. Ее улыбка сползла с лица.

– Я помогу, – сказал я, перекрывая путь к шкафу. – Вы же ведете урок.

– Виктор, не надо, я сама…

Но я уже открыл шкаф и вытащил тяжелый проектор. Прошел мимо Семыкина, нарочно задев его плечом.

– Я донесу. Вам какой кабинет?

Семыкин, смущенный, пробормотал номер. Я вышел в коридор, не оглядываясь. Но я знал, что она смотрела мне вслед. Я нес этот дурацкий ящик, как трофей. Я отвоевал право нести его вместо нее. Маленькая, идиотская победа. Но когда я вернулся, урок уже заканчивался. Она собирала вещи, ее лицо было каменным.

– Виктор, останьтесь на минутку, – сказала она, когда класс начал шумно выходить.

Сердце ударило с новой силой. Я остался, прислонившись к косяку. Дверь закрылась.

Она подошла ко мне, остановившись на почтительном расстоянии. Ее запах снова ударил в нос.

– Это больше не повторится, – сказала она тихо, но четко. – Ваши выходки. Ваши… двусмысленные комментарии. Ваше поведение у доски. Я делаю скидку на первый раз. Но только на первый.

– Какая скидка? – спросил я, скрестив руки на груди, зеркаля ее позу. – Вы мне что-то задолжали?

– Я делаю вид, что закрываю глаза на хамство, – выпалила она, и в ее глазах вспыхнул-таки огонь. Гнев. Прекрасный, живой гнев. – Но мои глаза открыты. Я все вижу. И если вы думаете, что ваша наглая… подростковая бравада на меня действует, вы глубоко ошибаетесь.

Она повернулась, чтобы уйти. И тут я не выдержал. Моя рука сама потянулась и схватила ее за запястье.

Контакт.

Ее кожа оказалась неожиданно горячей и невероятно мягкой. Она вскрикнула от неожиданности и попыталась вырваться. Я не сжал сильно. Просто держал. Чувствовал, как под моими пальцами бешено стучит ее пульс.

– Отпустите, – ее голос стал низким, опасным. – Сию же секунду.

– Вы солгали, – прошептал я, глядя на то, как алеет кожа под моими пальцами. – Вы сказали, что это не действует. А ваш пульс… Он сейчас вырывается наружу. Как правда на той картине.

Она замерла. Перестала вырываться. Подняла на меня глаза. И в них теперь не было ни гнева, ни страха. Было что-то другое. Шок от собственной реакции. От того, что она позволила этому случиться. От того, что она не зовет на помощь.

Я медленно разжал пальцы. На ее запястье остались четкие белые отпечатки моих подушечек, которые тут же начали заполняться кровью и розоветь.

Она не потерла руку. Просто смотрела на меня.

– У вас до конца недели, чтобы сдать реферат по Джотто, – сказала она абсолютно ровным, ледяным голосом, будто ничего и не произошло. – Объем – двадцать страниц. Список литературы – не менее десяти источников. И, Виктор… – она сделала паузу, ее взгляд упал на мое запястье, потом снова поднялся на мое лицо. – Если вы еще раз посмотрите на меня так, как смотрели сегодня, или посмеете прикоснуться, этот реферат станет самой маленькой из ваших проблем. Я понятно объяснила?

Она развернулась и вышла, оставив меня одного в пустом классе с гулом в ушах и жаром от одного-единственного прикосновения.

Она говорила о проблемах. Но все, о чем я мог думать, – это как ее пульс бился у меня под пальцами. И как я уже знал – этого будет мало. Я хотел услышать, как этот пульс бьется в такт моему. И плевать на реферат, на проблемы, на все. Она бросила вызов. А я никогда не отступаю.

Глава 3

Библиотека пахла старым деревом, пылью и тишиной. Я пришел сюда не за книгами. Я пришел, потому что знал – она здесь. Ее машина стояла во дворе. Она засиживалась после пар, готовила материалы. Я видел свет в ее кабинете, но пошел не туда. В библиотеку. Ждать.

Она вошла беззвучно, но я почувствовал это – воздух снова стал чище, острее. Она несла папку с бумагами, прижимая ее к груди, как щит. Увидела меня – и чуть помедлила в дверях. Ее пальцы сжали папку.

– Виктор. Библиотека для занятий, не для того, чтобы кого-то караулить.

– Я занимаюсь, – я откинулся на спинку стула, положив ноги на соседний. – Реферат по Джотто. Вы же сами задали.

Она прошла мимо, к библиотекарше, чтобы сдать книги. Ее юбка – серая, строгая – облегала бедра, подчеркивая каждый шаг. Я смотрел, не скрывая этого. Пусть видит. Пусть чувствует тяжесть этого взгляда на своей коже.

Она закончила у стойки и направилась к выходу. Я встал и перегородил ей путь между стеллажами. В темном углу, куда не падал свет от главных ламп.

– Экскурсию по разделам искусствоведения проводить не буду, – сказала она сухо, пытаясь обойти меня слева. Я сделал шаг, блокируя путь. – Виктор. Отойдите.

– Я запутался в источниках, – сказал я, глядя на ее губы. Они были сегодня без помады, казались мягче, уязвимее. – Нужен совет. Вы же педагог.

– Мое педагогическое время истекло. Завтра. В рабочее время.

– Не могу ждать до завтра. Все мысли путаются.

Она попыталась обойти справа. Я снова встал на ее пути. Теперь мы были в тупике между полками с архитектурными альбомами. Тесно. Ее дыхание стало сильнее.

– Последний раз говорю. Пропустите меня.

– Объясните мне одну вещь, – я наклонился чуть ближе. Она отпрянула спиной к стеллажу, книги задребезжали. – Про «Троицу» того самого Рублева. Там три ангела. А какой из них – Бог-Отец? Говорят, искусствоведы до сих пор спорят.

Это был дурацкий, натянутый вопрос. Но он заставил ее задуматься на секунду. Сработал преподавательский инстинкт.

– Это символическое изображение… – начала она, но я перебил.

– Мне не нужно то, что в учебниках. Мне нужно ваше мнение. Личное. Какой ангел, по-вашему, главный? Тот, что посередине? Или тот, что слева?

Она смотрела на меня, и я видел, как в ее глазах борются два чувства: раздражение и непроизвольный интерес к вопросу.

– Тот, что в центре, – наконец сказала она, и в голосе прорвалась усталость. – Но суть не в иерархии. Суть – в единстве. В нерушимой связи. Их нельзя разделить.

– Как нас с вами? – вырвалось у меня.

Она замерла. Потом резко качнула головой.

– Это уже даже не смешно. Это патология. Дайте пройти.

– Я не могу, – честно сказал я, и голос мой сорвался. Вся накопившаяся за день ярость, ревность и желание вырвались наружу. – Не могу, когда вы проходите по коридору и смеетесь с тем идиотом-завучем. Не могу, когда вы смотрите в окно, а не на меня. Это сводит меня с ума. Вы свели.

Она не ожидала такой прямой атаки. Ее броня дала трещину. В глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. Настоящий испуг.

– Вы не в себе… Вам нужна помощь.

– Мне нужны ВЫ. Только ВЫ. И я добьюсь своего.

Она попыталась резко проскользнуть под моей рукой, которую я упер в стеллаж. Ее плечо ткнулось мне в грудь. Тепло, упругость, шок от касания. Она вскрикнула, отшатнулась и уронила папку с бумагами. Листы рассыпались по полу.

Мы оба застыли, глядя на этот беспорядок. Потом я медленно, не спуская с нее глаз, опустился на корточки и начал собирать листы. Она не двигалась, стоя над моей согнутой спиной. Я чувствовал ее взгляд на затылке. Жгучий.

Среди бумаг лежал ее карандаш – простой, деревянный, с острым концом и крошечными следами зубов на нем. Она грызла карандаши. Эта маленькая, человеческая слабость ударила меня с невероятной силой. Я поднял его.

– Мой, – сказала она тихо, протягивая руку.

– Я знаю, – я встал, держа карандаш в пальцах. Потом медленно, не отрывая глаз от нее, поднес его к своим губам и провел тупым концом по нижней губе. Следую ее привычке. Нарушая еще одну границу. – Теперь и мой.

Она побледнела. Рука, протянутая за карандашом, опустилась.

– Вы закончили? – ее голос был беззвучным шепотом.

– Нет, – я положил карандаш в нагрудный карман своей рубашки, прямо у сердца. – Это только начало. Реферат я принесу. И он будет идеальным. А потом вы поставите мне пятерку. И посмотрите на меня. Только на меня.

Я наклонился, подобрал последний лист и протянул ей всю стопку. Наши пальцы не соприкоснулись. Она взяла бумаги так, будто они были из раскаленного металла.

– Вы не получите пятерку, – сказала она, и в ее голосе вернулась сталь. Но это была уже другая сталь. Не холодная и отстраненная, а раскаленная докрасна. – Вы получите то, что заслуживаете. По заслугам.

Она вышла из-за стеллажа и быстро пошла к выходу, не оглядываясь. Но ее шаги были сбивчивыми. А я стоял и трогал пальцами карандаш в кармане, чувствуя, как дикое ликование смешивается с яростью.

Она сказала «по заслугам». И я понял – она уже не отрицает, что между нами есть какая-то история. Она готова ее вести. На своих условиях. Своими методами.

Что ж. Я всегда был отличным учеником. Особенно когда предмет меня действительно увлекал.

Глава 4

Я писал реферат три ночи. Не из-за Джотто. Из-за нее. Каждое слово было кирпичиком в стене, которую я возводил между ней и ее равнодушием. Я вгрызался в искусствоведческие статьи, как в бетон, выискивая самые острые, небанальные формулировки. Это должен был быть не доклад, а манифест. Ее манифест, который она не осмелилась бы написать сама.