Витта Ред – Останься после.. (страница 1)
Витта Ред
Останься после..
Глава 1
Правило первое: никогда не пропускать первую пару. Правило второе: не связываться с девчонками из своей группы. Третье – держать дистанцию с преподами. Я выстроил эти законы, как крепостную стену. И вот, в понедельник, в 8:15, она их всерьез поколебала.
Вошел в колледж с запахом уличного дыма и ночной скорости на коже. В голове гудело. И тут – тишина. Не обычная, а натянутая, как струна. И этот запах. Не духи. Прохлада. Как будто в спертом воздухе коридора треснуло окно в альпийское утро. Лаванда, мороз, чистота.
Она стояла у окна в учительской, видимой через стеклянную стену. Новая. Это понятно было с первого взгляда. Не наш замызганный контингент. Она. Хрупкая, будто из другого измерения, где люди сделаны из фарфора и тихого света. Светлые волосы убраны, но одна прядь вырвалась, касаясь щеки. Она что-то искала в папке, и ее брови были чуть сведены. Концентрация. Я остановился, будто врезался в невидимое стекло.
Потом вышел Семыкин, наш математик. Толстый, потный, вечно ноющий. Подошел к ней. Сказал что-то. Она подняла глаза. И улыбнулась.
Это была не та улыбка, что дарят знакомым. Вежливая, профессиональная. Но для меня она ударила, как нож под ребро. Ее губы. Белые, ровные зубы. Ярко-розовая помада на фоне бледной кожи. Моя рука сжалась в кулак так, что кости хрустнули.
Семыкин засмеялся, его живот затрясся. Он протянул руку, чтобы взять у нее какую-то бумагу. Его пальцы были в сантиметре от ее пальцев. Мышцы на моих плечах напряглись сами собой, готовые к броску. Отодвинь его. Сломай эту руку.
Она ловко переложила бумагу, избежав касания. Кивнула. Семыкин ушел, довольно хихикая. А она снова стала серьезной, но уголки ее губ еще хранили след улыбки. Мою улыбку. Ту, что он украл.
Я вошел в учительскую, не стуча. Дверь громко хлопнула. Она вздрогнула и обернулась.
Вблизи она была еще хрупче. И еще прекраснее. Глаза – серо-голубые, огромные. Над верхней губой – едва заметные светлые волоски, которые ловили свет. Я подошел близко, нарушив все нормы приличия. Вдохнул ее запах. Лаванда, мыло, женская кожа.
«Вы – новая?» – спросил я. Голос прозвучал ниже и грубее, чем я планировал.
Она отступила на полшага, спиной к подоконнику. Ее пальцы вцепились в папку.
«Я новый преподаватель истории искусств. А вы кто?»
«Витя. С вашей группы».
«Виктор, в учительской находятся только преподаватели. Вам нужно…»
«Мне нужно было это увидеть», – перебил я, делая еще шаг. Теперь между нами было не больше тридцати сантиметров. Я видел, как вздрогнула яремная ямка у основания ее горла. «Как вы ему улыбаетесь».
Она не опустила глаза. Не покраснела. Ее взгляд стал острым, ледяным.
«Это не ваше дело. И отойдите, пожалуйста. Вы нарушаете личное пространство».
«А он не нарушал?» – прошипел я. Ревность, едкая и незнакомая, скрутила желудок в тугой узел. «Этот жирный ублюдок?»
Ее щеки покрылись алым румянцем. Но не от смущения. От гнева.
«Вы немедленно извинитесь! И выйдете!»
«Или что?» – я наклонился еще чуть, мой рост навис над ней. Она была почти на голову ниже. «Пожалуетесь? На что? На то, что я спросил?»
Она замерла. Дышала часто, ровно. Ее грудь поднималась и опускалась под тонкой тканью блузки. Я смотрел туда, не скрывая этого. Мне хотелось прикоснуться. Проверить, реальна ли она. Зажать в ладонях ее тонкие запястья. Заставить ту улыбку появиться снова, но только для меня.
«Виктор, – произнесла она четко, отчеканивая каждый слог. – Вы находитесь в состоянии эмоционального возбуждения. Это не место для выяснения отношений. Вы сейчас развернетесь и уйдете. А я сделаю вид, что этого разговора не было. Единственный раз».
Ее спокойствие было оскорбительным. Оно дразнило. Кричало о том, что она меня не боится. Что она уверена в своей власти. И это заводило меня больше всего.
Я медленно, нагло оглядел ее с ног до головы. Задержался на изгибе бедер, на тонкой талии, на открытом вороте блузки.
«Хорошо, – сказал я. – Я уйду. Но знайте одно. Ваши улыбки теперь принадлежат мне. Все. Каждая. Я за ними слежу».
Я развернулся и пошел к выходу. Чувствовал ее взгляд на своей спине, жгучий, как прикосновение.
У порога обернулся.
«И, мисс…?»
«Анна Сергеевна», – выдавила она сквозь зубы.
«Анна Сергеевна. Первый урок у нас послезавтра. Жду с нетерпением».
Я вышел, оставив дверь открытой. В коридоре сердце колотилось, как после спринта. В горле стоял медный привкус адреналина и чего-то нового, всепоглощающего.
Я только что нарисовал линию. И уже знал – переступлю через нее первым. Она пока что думает, что держит ситуацию под контролем. Она не знает, что ее контроль – это единственное, что мне сейчас нужно сломать. Или завоевать. Разницы уже не было.
Глава 2
Ее первый урок был для меня хуже любой пытки. Я сидел на последней парте, вонзив взгляд ей в спину. Она писала на доске даты рождения художников Возрождения. Ее почерк был удивительно четким и размашистым для такой хрупкой женщины. Каждое движение руки заставляло ткань блузки натягиваться на ее плечах. Я представлял, как кладу свою ладонь туда, где начинается изгиб ее шеи. Как чувствую под кожей тепло и пульс.
– Таким образом, отход от канонов средневековья начинается не с большого взрыва, а с тихого шепота, – ее голос заставил меня вздрогнуть. Он был тихим, но в полной тишине класса звучал на удивление ясно. – С попытки изобразить не идеал, а человека. Со всеми его… изъянами.
Она обернулась и, скрестив руки на груди, медленно обвела взглядом аудиторию. Ее глаза скользнули по лицу рыжего Андрея, по перешептывающимся подружкам Кате и Лене. И наконец, наткнулись на меня. Задержались на долю секунды дольше, чем на других. В них не было страха. Было холодное, аналитическое любопытство, как будто она изучала трещину на античной вазе. Это бесило. Я хотел видеть в них смятение. Огонь. Все, что угодно, кроме этого спокойствия.
– Виктор, – сказала она, и все головы повернулись ко мне. – Вы, кажется, очень внимательно изучаете материал. Прокомментируйте, пожалуйста, тезис о «человеческом» в искусстве Проторенессанса.
Я медленно поднялся. Стул громко скрипнул. Я чувствовал, как подмышки отсыревают от адреналина, не от страха ответа, а от того, что все ее внимание теперь принадлежало мне.
– Я думаю, это было не про изъяны, – сказал я, и мой голос прозвучал глухо. – Это было про правду. Про то, что раньше было спрятано. Художники тогда как будто… трогали то, что было запретно. Не прикасаться. Смотреть.
В классе стало тихо. Анна Сергеевна не шелохнулась. Ее пальцы чуть сильнее впились в собственные локти.
– Интересная интерпретация, – произнесла она наконец. – Но «трогали» – это слишком буквально. Речь о взгляде. О попытке понять.
– Чтобы понять, иногда нужно коснуться, – парировал я, не отрываясь от нее. – Иначе как почувствовать фактуру? Холод мрамора. Теплоту кожи на холсте.
Кто-то сдержанно хихикнул. Она покраснела. Нежно, по самой кромке щек и кончикам ушей. Это была крошечная победа. Взрыв внутри меня.
– Спасибо, садитесь, – ее голос дрогнул. Она отвернулась к доске, сделав вид, что ищет следующую тему. Но я видел, как напряглась ее спина под тонкой тканью.
Я не сел. Стоял, пока она диктовала следующую дату. Пока все склонились над тетрадями. Она снова обернулась, и ее глаза расширились, увидев, что я все еще стою.
– Виктор, я сказала сесть.
– У меня вопрос, – я вышел из-за парты и пошел по проходу к доске. Ее дыхание участилось. – Без личных интерпретаций. Чисто по делу.
– Задавайте его с места.
Я уже был в двух шагах от нее. Остановился. Между нами был только пыльный луч света из окна, в котором танцевали миллионы пылинок.
– Я не расслышал имя следующего художника. Можно подойти к доске?
Это была наглая ложь. Тишина в классе стала гнетущей. Все замерли, чувствуя, что происходит что-то за гранью обычного урока.
Она сжала губы. Борьба читалась в каждом ее мускуле. Приказать сесть – спровоцировать скандал. Разрешить – проявить слабость. Ее пальцы выпустили локти, и она взяла тряпку, будто собираясь стереть с доски невидимую пыль.
– Хорошо. Подойдите. – Она сделала шаг в сторону, открывая доступ к доске, но увеличивая дистанцию между нами.
Я прошел мимо нее так близко, что рукав моего худи чиркнул по ее блузке. Она замерла. Я взял мел. Он был еще теплым от ее пальцев. Это ощущение – жаркое, интимное – ударило в мозг.
– Здесь, – ее голос прозвучал прямо у моего уха. Она указала на строчку на доске, не приближаясь. – Мазаччо.
Я наклонился, чтобы написать. Издалека это должно было выглядеть, как будто я просто выполняю указание. Но я писал медленно, чувствуя, как ее взгляд жжет мой затылок, шею, спину. Мне хотелось резко развернуться и поймать этот взгляд. Прижать ее к этой самой доске, засыпать меловой пылью, стереть с ее лица это ледяное спокойствие.
– Спасибо, – сказала она, когда я закончил. – Теперь вернитесь на место.
В этот момент в дверь кабинета постучали. В класс заглянул Семыкин, тот самый математик. Лицо у него было озабоченное.
– Анна Сергеевна, извините за вторжение. У вас не валяется мультимедийный проектор? Наш сгорел, а у меня через пять минут…
Она оторвала от меня взгляд, и на ее лицо снова легла эта ужасная, вежливая, профессиональная улыбка.