Витта Ред – Крылья свободы (страница 3)

Глава 2. Букет в Асфальт и Любовь под Замком

Ральф стоял у выхода офисного центра, чувствуя себя идиотом. В руках – огромный букет алых роз (ее любимых, черт бы его побрал), в кармане – коробка с новейшим айфоном (золотым, как она язвительно намекала). Он ненавидел это. Ненавидел необходимость заслуживать,извиняться. Но адская пустота за три дня без нее, грызущая ревность при мысли о ее улыбке кому-то другому – были сильнее гордости. Он – Ральф Игнатьев – был в ловушке собственных чувств, и это бесило его пуще всего.

Когда она вышла – блондинка в строгом костюме, подчеркивающем длинные ноги, с портфелем в руке – его сердце екнуло. Нежность? Нет. Собственнический рефлекс. Его Витта. Его боль и его наркотик. Он заставил себя улыбнуться той самой, ослепляющей улыбкой, что когда-то свел ее с ума.

– Котенок, – он шагнул навстречу, преграждая путь. – Перемирие?

Витта остановилась. Зеленые глаза, холодные, как изумруд, скользнули по нему, по розам. В них не было удивления. Была усталая настороженность и… горькое знание.

– Ральфушка, – ее голос был ровным, без язвительности, что насторожило его сильнее крика. – Какие люди в нашем захолустье. Цветочки? Для кого? У мамочки юбилей?

Удар. Точно в больное. Но он сглотнул. Сегодня он играл по ее правилам? Нет. По правилам своей собственной отчаянной потребности.

– Для тебя, – он протянул букет. – Прости. За… телефон. И за утро. Я был… не прав. – Слова давались с трудом, как гвозди. – Поедем ужинать? В "Лазурь". Забронировал столик.

Она смотрела на розы, потом на его лицо. Видела напряжение в скулах, фальшь в улыбке. Видела боль в его зеленых глазах – зеркале ее собственных мук. Она взяла букет. Пальцы слегка дрогнули.

– "Лазурь"? Без мамочки? – спросила она тихо, но без привычной колкости. – Ладно. Только дай пять минут, сбегаю оставить вещи в машину. – Она кивнула на служебную парковку.

Он ждал, куря, наблюдая, как она идет – прямая, гордая, несущая его розы как трофей или как знак капитуляции? Он не понимал. И это сводило с ума. Он хотел ее. Не только тело. Все. Ее ум, ее язвительность, ее боль – все это было его, его адом и его раем.

"Лазурь" сверкала хрусталем и тихой музыкой. Он заказал дорогое вино, ее любимые блюда. Говорил о пустяках, о работе (упуская детали кредитов), о планах (вымышленных). Она сидела напротив, красивая и недосягаемая. Отвечала односложно, смотрела мимо него. Розы лежали на пустом стуле рядом, ярким пятном фальшивой идиллии.

– Витта, – он не выдержал, дотронувшись до ее руки. Она отдернула, как от огня. – Давай… по-нормальному. Без этих игр. Я… – Он искал слова. "Скучал"? "Люблю"? Они застревали в горле комом. – Я не могу так. Без тебя.

Она подняла на него взгляд. В ее глазах не было победы. Была усталость и что-то похожее на жалость.

– Как "нормально", Ральф? – спросила она тихо. – Когда ты ломаешь мои вещи? Когда ревнуешь к воздуху? Когда твоя "любовь" – это боль и контроль? Это твоя "нормаль"?

Его лицо застыло. Фальшивая маска "хорошего парня" треснула. Закипела ярость. Не на нее. На себя. На эту проклятую ситуацию.

– Так что, я должен аплодировать твоим походам по клубам? Радоваться твоим "Маркам"? – его голос зазвенел, привлекая взгляды соседей.

– Я не твоя собственность! – шепотом, но с такой силой, что он смолк.

Они доели в гнетущем молчании. Он заплатил счет, цифры на котором заставили его внутренне содрогнуться. На улице он поймал такси. Она села у окна, он – рядом. Букет роз лежал между ними, как немой укор.

Такси тронулось. Напряжение в салоне висело густое, невыносимое. Он смотрел в ее профиль – упрямый подбородок, сжатые губы. Его рука сжалась в кулак. Он хотел ее обнять. Задушить. Прижать так, чтобы она почувствовала, как он… как он не может без нее. Но слова снова предали.

– Забери свой фальшивый букет, – вдруг сказала она, не глядя на него. Голос был ровным, ледяным. – От него пахнет твоим враньем и мамиными деньгами.

Это было последней каплей. Не думаючи, он схватил букет и швырнул его в приоткрытое окно. Алые розы рассыпались по мокрому асфальту, их тут же смяли колеса проезжающей машины.

– Доволен? – выдохнула она, глядя на него. В ее глазах не было триумфа. Была боль. Та же, что разрывала его грудь.

Он не ответил. Остаток пути они молчали. В ее квартире он швырнул на стол коробку с телефоном.

– Держи. Без подвоха.

Она даже не взглянула. Стояла посреди комнаты, сняв туфли, хрупкая и несгибаемая. Он подошел. Не для извинений. Для войны. Он схватил ее за плечи, прижал к стене. Его губы нашли ее губы – не в поцелуе, а в битве. Она ответила с той же яростью, кусая, царапая. Это не было любовью. Это было саморазрушением. Выяснением отношений на языке боли и знакомого, проклятого огня.

Он срывал с нее одежду, она рвала его рубашку. Падали на ковер, не добравшись до спальни. Секс был грубым, отчаянным, кричащим. В нем не было нежности, только подтверждение: «Ты моя!» – «Я ненавижу тебя!» – «Но ты здесь!» Они причиняли друг другу боль, и в этой боли была единственная правда их связи – невозможность жить вместе и невыносимость жить врозь. В пике она впилась ногтями ему в спину, крича не его имя, а что-то нечленораздельное, похожее на стон раненого зверя. Он ответил глухим рыком, впиваясь зубами в ее плечо. Химия. Отравленная, разрушающая, но единственная, на которой они держались.

После они лежали на полу, среди обрывков одежды, дыша тяжело, как после марафона. Тела были в синяках и царапинах, души – в клочьях. Он обнял ее за талию, прижав к себе сзади, будто боясь, что она испарится. Она не оттолкнула. Дрожала мелкой дрожью. Слезы? Нет. Просто содрогание от пережитого шторма.

Он уснул первым, истощенный эмоциями и болью. Дыхание его было неровным, лицо во сне потеряло привычную жесткость, стало моложе и беззащитнее. Витта осторожно повернулась к нему. Луна светила в окно, выхватывая его черты – брови, сведенные даже во сне, губы, сжатые в тонкую линию. Красивый. Проклятый. Ее боль.

Она медленно, едва дыша, подняла руку. Нежно, как перышком, коснулась пальцами его груди, над сердцем. Закрыла глаза. Представила, как из нее, из самой глубины, где еще теплилось это проклятое чувство, тянется тонкая, светящаяся нить. Она входит в него, в эту точку под ее пальцами. И… начинает медленно вытягиваться обратно. Тянет за собой клубок боли, тоски, зависимости, всей этой ядовитой «любви», что отравляла ее жизнь. Забираю обратно, – шептало ее израненное сердце. Отдай. Это мое. Я не хочу больше болеть.

Под пальцами его сердце билось ровно. Он не проснулся. Она чувствовала лишь тепло его кожи и безнадежность своего жеста. Забрать любовь, как вещь? Глупо. Но она должна была попытаться. Должна была представить, что возможно разорвать эти невидимые цепи, сплетенные из страсти, боли и взаимного разрушения.

Она не знала, как его разлюбить. Никакие уроки тайского, никакие билеты в Бангкок не научили ее этому. Единственное, что она могла – это лежать рядом, держа руку на его груди, и тихо, безнадежно пытаться вернуть себе кусочки своей изуродованной души, пока он спал, не ведая о ее внутренней битве. За окном тикали секунды. 21 день. И где-то в глубине сумки, под обрывками одежды, лежал новый, золотой телефон. Молчавший. Как и ее надежда на исцеление.

Глава 3. Обещания из Песка и Город без Мамы

Утро после бурного примирения было хрупким, как первый лед. Ральф проснулся раньше, принес кофе в постель. Его движения были непривычно осторожными, взгляд – ищущим. Он гладил ее спутанный блонд, целовал синяк на плече, оставшийся от вчерашнего укуса, шептал что-то невнятное, похожее на извинения. Потом заговорил. Голосом, который она не слышала давно – без барьера злости, без стальной нотки приказа. Голосом того Ральфа, который однажды покорил ее.

– Знаешь, Витточка… – он смотрел не на нее, а куда-то в стену, будто признавался самому себе. – Когда мы только встретились… я думал, ты как редкая папироса после долгого перерыва. Яркая вспышка, дурманящий дым… докурил бы до фильтра – и в пепельницу. Легко. Без сожалений. – Он повернулся к ней, его зеленые глаза, такие же, как ее, были странно прозрачными, уязвимыми. – Но оказалось… тебя нельзя докурить. Ты не тлеешь, не гаснешь. Ты либо полыхаешь, либо… обжигаешь пепел. И бросить… не получается. Никак.

Слова прозвучали не грубо, а изящно-горько, как стихи о проигранной битве. Витта замерла. В груди что-то дрогнуло – та самая, предательская надежда, которую она тщетно пыталась выкорчевать. Он видел их связь. Видел ее суть – огонь и пепел. И в этом признании была страшная, порочная правда, которая тронула ее сильнее любых клятв.

– Все изменится, – пообещал он, целуя ее ладонь. Губы были теплыми, искренними? – С сегодняшнего дня. Никаких сцен. Никакой мамы в наших делах. Только мы. Я забронировал столик в «Старом Городе». В восемь. Наше место, помнишь? Придешь?

«Помнишь?» Она помнила. Их первое настоящее свидание. До абьюза, до слежек, до разбитых телефонов. Место, где он слушал ее рассказы о картинах, а она смеялась над его шутками.

– Приду, – прошептала она, и в этом шепоте была капитуляция надежды перед новой иллюзией.

Весь день Витта летала. Она купила новое платье – не черное с разрезом, а нежно-голубое, воздушное. Сменила лак на ногтях на перламутровый. В душе, вопреки всем урокам тайского и оплаченному билету, тихо зазвучал вальс. Он понял. Он изменится. Семья… Сонечка… Образы свадьбы, коляски, его лица без гримасы злости – мелькали, как кадры запретного кино. Она ловила себя на том, что улыбается без причины. Маска веселой блондинки вдруг стала почти настоящей.