Витта Ред – Книга (страница 8)

ДЗИИИНЬ!

Звук ударил не по ушам. По самой силе Колодца. По связи Рипперта с ним. Древние камни шахты взвыли в ответ. Гул многотысячного плача превратился в рев. Цепь, сковывавшая Иру, заходила ходуном, как змея. Каменный островок под ее ногами затрещал.

«Леша!» – ее крик был уже не мысленным, а настоящим, полным ужаса и предчувствия.

Я рванулся вперед. Гнет ослаб, но не исчез. Каждый шаг давался с адским усилием, будто я пробивался сквозь стену желе. Рипперт, оправившись от шока, бросил камертон и схватил стилеты. Его глаза горели холодной яростью. Он знал – я доберусь до Иры первым. Или мы оба рухнем в Колодец.

Я прыгнул. Не через бездну – это было невозможно. На цепь, сковывавшую Иру. Мои руки вцепились в холодные звенья над ее лодыжкой. Моя мертвая тяжесть, энергия Хора, ярость – все обрушилось на одно звено.

КРЯХ!

Звено лопнуло. Цепь сорвалась. Ира вскрикнула, потеряв опору, начала падать… в бездну Колодца.

Я не думал. Я отпустил гитару. Она упала на каменный уступ, издав жалобный звон. Мои руки схватили Иру в падении. Я прижал ее к себе, спиной к зияющей черноте, ногами отчаянно ища опору на крошечном островке. Мы балансировали на краю. Снизу ревел голодный Колодец, жаждущий новых душ. Сверху, с уступа, на меня смотрел Рипперт, поднимая стилет для броска. В его глазах не было сомнений. Он бросит. В меня. В нее. В нас обоих. Чтобы сбросить в бездну и покончить с угрозой его бизнесу.

В моей руке была только Ира. Гитара лежала на камне в нескольких шагах, ее черный свет погас, последняя чистая нота затихла. Хор бушевал где-то далеко. Я был один. Мертвец с живой любовью в руках, на краю вечности. Рипперт сделал шаг к краю своего уступа, стилеты блеснули в фосфоресцирующем свете. Его губы растянулись в беззвучном слове, похожем на "Прощай".

Глава 9: Кровь на Струнах и Падение Маэстро

Время замедлилось. Стилеты Рипперта в его руках были не просто сталью – они были сгустками его воли, его холодной ярости, его расчета на окончательное устранение угрозы. Они блеснули в фосфоресцирующем свете Колодца, как зубы хищника. Его рука замерла в точке броска. Он не метил в меня. Он метил в Иру. В сердце. В голову. В то, что превратит ее из "актива" в мгновенный труп, а затем – в падающее в бездну тело, утягивающее за собой и меня. Расчетливо. Безжалостно.

Ира вжалась в меня, ее дыхание – горячее и частое – обжигало мою мертвую кожу. Ее глаза, полные ужаса, смотрели не на Рипперта, а на гитару. На обломок, лежащий на камне уступа, в нескольких шагах от нас, но в этой замедленной реальности – в световых годах. В ее взгляде не было отчаяния. Был вопрос. И доверие. Она верила в эту сломанную вещь. В ее музыку. В меня.

«Играй…» – ее мысленный шепот был тонкой нитью, протянутой сквозь рев Колодца. «Играй… для него…»

Для него? Для Рипперта? Понял. Не для атаки. Для правды. Для того, что он так тщательно заглушал в себе и в этом месте. Для его страха. Его вины. Его боли.

Я не мог дотянуться до гитары. Но я мог позвать. Не яростью Хора. Ее верой. Нашей связью. Я вложил в этот зов все, что оставалось от Лео – не мертвеца, не Проводника, а человека, который любил и был любим. Я протянул к гитаре не руку, а суть.

Обломок дребезжаще вздрогнул. Темная сердцевина, погасшая после вспышки защиты, запульсировала снова. Слабый, но чистый звук пробился сквозь гул Колодца. Одна струна. Та самая, что пела ноту ее души. Но теперь она звучала иначе. Призывно.

И Колодец отозвался.

Многоголосый плач не стих. Он изменился. Из сплошного стенания выделились отдельные голоса. Женский визг. Детский плач. Хриплый предсмертный стон мужчины. Голоса тех, кого Рипперт принес в жертву здесь, на этом камне или сбросил в бездну. Тех, чьи органы принесли ему богатство, а души питали его силу. Гитара, резонируя с чистой нотой Иры, как камертон, настроилась на их конкретную, неутоленную боль. Она стала рупором мертвых, которых Рипперт считал лишь "утилизированными активами".

«Рипперт…» – прошелестел женский голос, прямой как ледоруб. – «Помнишь? Мои глаза… ты сказал… "премиум роговицы"… пока Мордан держал меня…»

«…папа… где папа?» – плакал детский голосок. – «Ты сказал… он на небе… но здесь так темно…»

«…боль…» – хрипел мужчина. – «Когда ты резал живьем… чтобы почка была свежей… я чувствовал… каждое движение…»

Звуки лились не из гитары. Они лились из самого Колодца. Из камней. Из воздуха. Они обрушились на Рипперта, как лавина. Его лицо, искаженное яростью, вдруг побледнело. Его рука со стилетом дрогнула. Ледяные глаза расширились от неузнавания. Неузнавания этих голосов. Неузнавания собственной души, которую он так тщательно похоронил под расчетами и холодом.

«Молчите!» – его крик был хриплым, сдавленным. Впервые – без контроля. – «Вы… вы были товаром! Статистикой!»

Но голоса не умолкали. Они нарастали. Гитарная струна вибрировала, усиливая их, направляя точно в него. Тени, которые раньше терзали его в часовне, снова начали клубиться вокруг, вытягиваясь из стен, из самого камня под его ногами. Их было больше. Гораздо больше. И они были его мертвыми.

«Ты не забыл нас, Рипперт Гробман», – зазвучал новый голос, старческий, полный презрения. – «Ты просто спрятал. Заглушил. Как пытаешься заглушить все. Но музыка… она всегда находит путь».

Рипперт отшатнулся. Не от страха физической угрозы, а от правды, которую он не мог отрицать. От вины, которую не мог заглушить. Его стилет выпал из одной руки, звякнув о камень. Он схватился за голову, как будто пытаясь зажать уши, но голоса звучали внутри. Гитара и Колодец били прямо в его подавленное, но не уничтоженное человеческое начало.

«Нет!» – закричал он, голос сорвался в истерику. – «Я строил империю! Я создал порядок из хаоса! Вы… вы были расходным материалом! НЕЧЕМ БОЛЬШЕ!»

В этот момент его безумия, его потери контроля, я увидел шанс. Единственный. Я не бросился к гитаре. Я бросился к Ире. Вернее, я резко толкнул ее от себя, в сторону уступа, к гитаре. Одновременно я рванулся навстречу Рипперту, закрывая Иру своим телом.

«Лови, Ира! Играй! Играй ему ВСЕ!» – мысленно выкрикнул я.

Она поняла. Как кошка, она перекатилась по мокрому камню, ее рука схватила гриф гитары. В ее глазах не было страха. Была ярость. Ярость за все, что он сделал с ней, со мной, с тысячами других. Она вскинула обломок гитары, не как музыкант, а как воин, держащий меч. И ударила им по камню уступа рядом с собой.

ДЖИИИНННЬ!

Звук был оглушительным. Не нота. Аккорд. Искаженный, диссонирующий, но невероятно мощный. В него влилась вся ее боль, весь страх, вся любовь ко мне, вся ненависть к нему. И гитара, как усилитель, впитала этот аккорд и выпустила его в Колодец, умножив в сто раз.

Волна звука ударила по Рипперту. Не физически. Духовно. Она сбила его с ног не силой, а правдой, которую он не мог вынести. Он рухнул на колени, стилет выпал из второй руки. Тени мертвых обрушились на него, не просто пугая, а впиваясь. Не в тело. В душу. Вытаскивая наружу все, что он прятал: страх маленького мальчика, который начал этот ужас, сомнения, которые он давил, мимолетное сострадание, которое он считал слабостью. Его крик стал нечеловеческим – смесь ужаса, боли и осознания.

Он поднял голову. Его глаза встретились с моими. И в них не было ни расчета, ни ярости. Была пустота. И просьба. Просьба о конце. Он не мог жить с тем, что вытащили наружу. С тем, кем он был на самом деле.

«Проводник…» – прохрипел он. – «Сделай… что должен…»

Я подошел к нему. Не спеша. Гитара в руках Иры затихла, издавая лишь тихое гудение, как натянутый лук. Хор в моей голове бушевал, требуя его души, его страданий, его силы.

Я не стал брать стилет. Я не стал бить гитарой. Я просто толкнул его. Ладонью в грудь. Без ярости. Без ненависти. С холодным милосердием палача.

Он не сопротивлялся. Он оторвался от камня и полетел назад, в зияющую черноту Кричащего Колодца. Его фигура исчезла в темноте мгновенно. Его крик – не крик страха, а один чистый, высокий звук, похожий на лопнувшую струну – оборвался, поглощенный многоголосым ревом Колодца, который внезапно стих на мгновение, как будто сделав глоток, а потом завыл с новой силой, пополненный его отчаянием.

Тишина. Относительная. Только бульканье где-то внизу и тяжелое дыхание Иры. Гнет места ослаб, как будто с него сняли груз. Хор в моей голове затих, удовлетворенный, но в нем появился новый голос – холодный, расчетливый, полный подавленной ярости и… страха падения. Голос Рипперта. Его душа присоединилась к симфонии мертвых. Его сила – холодная, интеллектуальная – влилась в меня. Я почувствовал, как трещины в моем мертвом теле окончательно стянулись, как будто меня спаяли изнутри. Гитара на уступе дрогнула. Кровь Рипперта, брызнувшая на нее в последний миг, словно впиталась в дерево и струны, заставляя их натянуться туже, приобрести зловещий, живой блеск.

Ира бросилась ко мне, обвила руками. Она дрожала, но не от страха. От облегчения. От истощения. Ее слезы текли по моей грязной шее, горячие и живые.

«Леша… Леша…» – она повторяла мое имя, как молитву.

Я обнял ее, осторожно, боясь сломать. Мой взгляд упал на гитару. Дерево было покрыто свежими сколами. Но струны… Кровь. Темная, почти черная кровь Глеба, Мордана и Рипперта. Она впиталась в них, как в губку. И струны… напряглись. Сами собой. Стали тугими, как тетива. Готовыми к игре. На них не было ржавчины. Они блестели, как новые, но черные от впитавшейся крови Гробманов. Инструмент Хора был восстановлен. Усилен. Кровью Маэстро.