Виталий Закруткин – Кавказские записки (страница 9)
Море было пустынно. Слева от нас, на горах, зеленели леса. Над берегом капризно извивалась блестящая асфальтовая полоса Сочинского шоссе. Она то пряталась в зелени густых деревьев, то сверкала на крутых подъемах и поворотах.
Самолет покачивало. Летчик обернулся ко мне, левой рукой указал вперед. По движению его губ я понял, что он кричит: «Туапсе!» Впереди забелела башня Кадошского маяка, узкой черточкой обозначилась линия волнореза. Вдруг летчик резким движением кинул самолет вниз. Мы понеслись, почти прижимаясь к земле. Вокруг нас вздымались буровато-кирпичные облака разрывов, черной полосой тянулся густой дым, сверкало пламя. Где-то выше нас, в чистом небе, точно редкие снежинки, мелькали белые хлопья. «Стреляют зенитки», – понял я.
Вскоре я увидел вражеские самолеты. Они летели двумя девятками, делали плавный заход с севера и, резко пикируя, устремлялись вниз. Бомбили порт. Между темными облаками дыма я заметил горящую баржу на море, какие-то белые огоньки в портовых пакгаузах, поваленные наземь телеграфные столбы.
Еще левее, на взгорье, лежал город, вернее, обломки того, что еще совсем недавно было городом. Незадолго до войны я был проездом в Туапсе и любовался его чистыми уличками, светлыми домиками-дачами, аккуратно подстриженными деревьями. Сейчас подо мной были бесформенные кручи камней и обгоревших бревен, дымились какие-то темные руины, чернели глубокие воронки, полыхали пожары.
Вражеские летчики, вероятно, не заметили нашу «уточку». Через две минуты горящий Туапсе остался позади, замелькали дачи Дзеберкоя, Шепси, Магри, Вишневки. Летчик обернулся. Его бледные губы улыбались: «Пронесло!»
Солнце уже взошло. Гуще и ярче стала синева моря, и на ней пролегла искрящаяся полоса солнечных бликов. Слева на горизонте показались снежные вершины Главного Кавказского хребта. Мы летели на юго-восток.
После коротких остановок в Адлере и Очемчири, где пилот сдавал какие-то большие пакеты, испещренные красными сургучными печатями, мы снова полетели на восток. За Очемчири мы отклонились от моря влево, поднялись выше и полетели над ярко-зеленой долиной.
Под нами была легендарная Колхида. На двести километров простирается она вдоль берега моря, со своими вековыми трясинами, ольховыми зарослями, реками, болотами. Еще недавно здесь гибли от малярии целые поколения грузинских земледельцев. Теперь Колхида стала краем эвкалиптов, мандаринов, лимонов.
Миновав долину Риони, мы благополучно пролетели Кутаиси, Зестафони, Сурамский перевал, Хашури и к вечеру прибыли на Тбилисский аэродром. Я вышел из самолета, простился с летчиком, сел в автомобиль и поехал в город.
Двадцать третьего августа в помещении Театра имени Руставели состоялся антифашистский митинг представителей народов Закавказья. Театр стал наполняться задолго до начала митинга. Люди различных национальностей и возрастов ходили по фойе, курили, собирались группами по пять-шесть человек и тихо о чем-то говорили. У всех было суровое и тревожное выражение, оно накладывало на них какую-то неизгладимую печать напряженной заботы и горести. Такими были лица ростовчан, когда бои шли на подступах к городу, и краснодарцев, когда гитлеровцы подходили к пригородным станицам. Сейчас огромная фашистская армия подошла к Кавказскому хребту, бои уже шли в предгорьях, на перевалах и в Терской долине. И снова я увидел это знакомое выражение, которое сводило людям брови, делало взгляд неподвижным и острым.
Когда мне удалось протиснуться в ложу, к затянутой алым бархатом трибуне подошел академик Иосиф Абгарович Орбели.
– Братья! – сказал И. А. Орбели. – В течение двадцати с лишним лет в нашей Отчизне ковался слиток чудесной стали, самой упругой, самой твердой, никогда не темнеющей стали, из которой опытная рука кузнеца сумела выковать и серп для мирного труда, и меч для часа грозного сражения. Эта чудесная, сверкающая, как солнце, сталь – братство народов, наше святое побратимство, ныне узы нашего братства освящены и скреплены кровью советских воинов. Пусть же падет злодей, посягнувший на наше братство!
В предгорьях западного Кавказа
Фронт Черноморской группы представляет собой нечто вроде огромного лука, тетивой которого является побережье, левым концом – Новороссийск, а правым – Туапсе. Центральный участок фронта выдвинут вперед, в горы, и пока не поколеблен.
Здесь наша армия стойко держится у Горячего Ключа и не пускает противника за хребет Котх, в долину Псекупса. Под ударом находятся наши фланги. Гитлеровцы, бросившие на Черноморскую группу пятнадцать дивизий, стремятся зажать наши войска в клещи и сбросить в море.
На правом фланге идут кровопролитные бои на подступах к Туапсе, на левом – фашисты теснят таманские части, отступающие с боями к Новороссийску.
Наш штаб размещался в селении Полковничье, со всех сторон окруженном горами, густо поросшими лесом. Под самым селением, вдоль единственной улички, бежит речка Каменистая, вполне оправдывающая свое название: дно ее устлано отшлифованными водой изжелта-серыми камнями. Над речкой и на склонах гор зеленеют старые яблоневые сады, в которых так много плодов, что далеко вокруг воздух, казалось, навсегда пропитался их терпким ароматом.
В маленьких двориках, в садах, в лесу, над речкой – всюду стояли замаскированные машины, мотоциклы, оседланные кони, кухни, тачанки. На деревьях, на заборах и даже просто на земле чернели телефонные провода. Вокруг селения и у ворот отдельных дворов расхаживали часовые-автоматчики.
Начинался жаркий сентябрьский день. Гимнастерки бойцов потемнели от пота, офицеры ходили с расстегнутыми воротниками. Я зашел к подполковнику Зараховичу, чтобы получить информацию о положении дел и выбрать дивизию, где могут происходить наиболее интересные события.
Зарахович посоветовал мне поехать на участок Аршинцева и сказал, что до отъезда я могу, если хочу, поговорить с двумя перебежчиками, которые рассказывают много интересного о своем пребывании в дивизии СС «Викинг». Условившись с Зараховичем, что вечером мы побеседуем с перебежчиками, я пошел добывать себе коня и по дороге встретил своего приятеля – корреспондента армейской газеты капитана Николая Неверова, который шел в роту охраны за тем же, за чем и я. Неверов попросил помочь выбрать ему лошадь, считая меня знатоком по этой части.
– Только я тебя очень прошу, – сказал он серьезно, – выбирай для меня кобылу. Наездник я средний, а кобыла спокойнее и деликатнее, чем жеребец.
С большим трудом и не без ругани мне удалось выпросить двух приличных коней. Для себя выбрал молодого каракового жеребца из краснодарской племенной конюшни. Собственно, дали мне его только потому, что у него был мокрец на левой задней ноге. Но все же это был стройный, упитанный и горячий конек-кабардинец, на котором можно было совершать далекие путешествия в горных лесах. Я тут же окрестил его Орликом. Для Неверова я выбрал было высокого буланого жеребца-текинца, но жеребец оказался необъезженным. Пока его седлали, он стоял еще более или менее спокойно, стоило же Неверову сесть на него, как проклятый жеребец стал козлить, брыкаться, на второй минуте классически сбросил с себя не очень уверенного всадника и неторопливо рысью убежал в лес.
Невозмутимый Неверов поднялся с земли, отряхнулся от пыли и укоризненно сказал мне:
– Я же говорил, что кобыла гораздо деликатнее…
Под смех коноводов он сам выбрал себе маленькую рыжую кобылу с огромным животом. Эта была типичная обозная ленивица с добрыми старушечьими глазами и отвисшей губой, которая придавала ее морде презрительное выражение. Неверов, не подпрыгивая, сел на нее, на ходу слез, пустил ее по дороге одну, потом догнал, снова сел и удовлетворенно сказал:
– Настоящая гусарская лошадь. Кавалеристы Антонеску отдали бы за нее целое состояние. Уверен, что она не подведет меня в горах и бомбежки не испугается. Впишите в мое удостоверение. Кличка Катюша. Масть – камуфляж для горных лесов. Порода – английская скаковая…
Стояла тихая звездная ночь. Из-за перевала доносился глухой пушечный гул. Внизу шумела река. Докурив папиросы, мы легли спать.
Нас разбудили в пятом часу. Умывшись холодной речной водой, мы выпили по стакану кофе с коньяком (благо Неверов никогда не расставался с вместительным термосом), оседлали коней и покинули Полковничье.
Дорога все время петляла в густом лесу, взбегала на невысокие горы, вилась вдоль каменистого русла бесконечной речушки. Мы ехали, шутливо перебраниваясь друг с другом. Я не мог без смеха смотреть на уморительную фигуру длинноногого Неверова, горделиво восседавшего на своей рыжей каракатице. Неверов отшучивался, напевал и рассказывал мне о ночном поиске разведчиков, в котором ему довелось участвовать три дня назад.
В одиннадцатом часу мы переехали речку Шапсухо, миновали гору Чубатую, высоту 740 и взобрались на Хребтовый перевал, где оборонялась дивизия Аршинцева. На вершине перевала копошились саперы. Ободрав кору с подпиленных деревьев, они ставили на них черные клейма, чтобы в случае необходимости быстро завалить дорогу. Отсюда, с перевала, орудийная канонада сразу стала слышнее, точно кто-то раздвинул занавес. С гор понеслись оглушительные перекаты взрывов.
– Дорога между селениями Лысый Кутык и Хребтовым сильно простреливается, – предупредил нас лейтенант-сапер. – Когда доедете до Лысого Кутыка, переждите немного, а чуть перестанут стрелять – скачите до Хребтового без задержки.