Виталий Закруткин – Кавказские записки (страница 8)

– И прикончил…

Старуха подбоченивается, презрительно поджимает губы и говорит:

– Ишь нежный какой! Дух у него забили, так он потерпеть не мог, зачал слезы пускать!

Старуха уже переходит на крик:

– Иди, Митька, нет у меня веры к тебе! Брешешь ты, поганец! Никого вы с Сенькой не взяли, спали где-то в лесу, паршивцы, или водку хлестали…

– Что вы, маманя, бог с вами, – пятится казак, – я документы его забрал, отдал в штаб. А вот Железный крест, и номерок солдатский, и карточка какой-то крали с собачкой…

Голос старухи несколько смягчается, но она презрительно машет ложкой:

– Иди, горе мое, чтоб глаза мои тебя не видели. Срама с тобой не оберешься. Уже и так казаки мне прохода не дают: «У всех, – говорят, – дети как дети, а твой Митька заполошный какой-то». Дюже хорошо это матери слушать, правда?

Митька, насупившись, уходит. Его алый башлык мелькает между дубами, как огонек. Старуха глядит ему вслед, усмехается и начинает собирать на стол. На столе светятся солнечные блики и тихо колеблются тени дубовых листьев. Где-то за горой звонко бухает пушка, потом трещат частые очереди автоматов.

Старуха ставит на стол глиняную миску с борщом. Миска окутана паром, борщ вкусно пахнет. Очкин придвигает деревянную ложку к сидящему напротив Богдановичу. Тот протягивает руку к ложке и берет кусок хлеба. В это мгновение миска вдруг разлетается вдребезги, один из черепков ударяет Очкина в грудь, борщ жирной лужей растекается по столу.

– Какой там черт стреляет? – вскакивает Очкин.

Но между деревьями уже замелькали выбегавшие со всех сторон казаки, стреляя на ходу куда-то вверх. Вокруг нас посвистывают пули.

– Где генерал? – кричит Очкин.

За моей спиной чей-то голос отчеканивает:

– Товарищ бригадный комиссар! Генерал приказал всему штабу занять оборону по гребню высоты. Эсэсовский полк прошел по ущелью. Вражеские автоматчики прорвались к высоте.

– Беги в балочку, – хрипло кричит Очкин, – там стоит старший лейтенант Тимошенко. Пусть немедленно ведет сюда свой эскадрон.

Через два часа бой уже в полном разгаре. Зенитчики выкатывают на поляну свои пушки и начинают бить по высоте. Слева редкой цепочкой бегут спешенные казаки Тимошенко. Они залегают в кустах и открывают стрельбу. В ушах стоит звенящий гул. Вражеские пули с треском срезают тонкие ветви дубов. Справа ухают взрывы ручных гранат.

– Я поеду, – громко говорит Богданович. – Мои орлы недалеко, надо вести их сюда.

На поляне показывается плотный, коренастый человек в генеральской фуражке. У него бритая голова, орлиный нос, пронзительные серые глаза. На его защитном кителе сверкают ордена. Это генерал Кириченко. Он секунду стоит, вслушиваясь в гул выстрелов, и, злобно выругавшись, кричит кому-то:

– Скачи к Шарабурке! Пусть вышлет сюда отряд мотоциклистов!

– Товарищ генерал! – подбегает Богданович. – Тут недалеко мои моряки. Если вы продержитесь полтора часа, я успею подойти.

– Хорошо, – отрывисто говорит Кириченко, – езжайте, полковник. Полтора часа мы продержимся.

Мы опускаемся в вырытую на поляне щель. Над нашими головами, подвывая, проносятся мины. Казаки впереди отстреливаются. Но фашисты подходят все ближе (это заметно по звуку выстрелов) и начинают бросать гранаты. Казаки уже четыре раза поднимались в контратаку и вели короткие рукопашные бои.

– Ну как, комиссар? – Кириченко исподлобья смотрит на Очкина. – Может, возьмешь часть людей, сундуки с документами и попробуешь отойти к Островской Щели?

– Нет, Николай Яковлевич, – помедлив, отвечает Очкин, и его хриплый голос звучит торжественно, – вместе воевали, вместе и умирать будем, если уж доведется. А отходить теперь, пожалуй, поздно: враги уже заняли дорогу на Островскую Щель…

– Да, пожалуй, поздно, – соглашается Кириченко и кричит через плечо: – Товарищ Пятенко! Связь с частями восстановили?

Откуда-то из-за деревьев слышится ответ:

– Никак нет, товарищ генерал, линия оборвана противником.

– А радио?

– По радио пытаемся связаться.

– И с Тихоновым нет связи?

– Связь с полковником Тихоновым тоже прервана.

Бой все приближается к поляне. Кириченко часто смотрит на часы, вслушивается, склонив голову, в невнятный шум за высотой. Звонко хлопают зенитки, мимо нас ползут раненые казаки (среди них я замечаю того самого Митьку, который выслушивал упреки старой поварихи), и нам кажется, что близка развязка. Мы достаем пистолеты и смотрим на генерала, ожидая его приказа. Генерал молчит, и это тягостное молчание в грохоте боя длится бесконечно долго.

Но вот послышались частые пушечные выстрелы, оглушительная трескотня пулеметов и далекий крик: «Ура-а-а-а!» Этот крик несется откуда-то справа, иногда прерывается, но потом возникает с еще большей силой и приближается к нам. И мы понимаем, что это идут в атаку моряки Богдановича, что сейчас наступит тот решительный перелом в бою, который сразу изменит обстановку и принесет победу.

Гитлеровцы переносят огонь на моряков, и в ту же минуту казаки бросаются вперед. Вначале мы почти не слышим выстрелов, только треск ломаемых ветвей и тяжелое дыхание бегущих людей, но в этом глухом шуме такая сила, что мы, повинуясь ей, выбегаем наверх, взбираемся на вершину высоты и вместе с казаками бросаемся вниз. Вражеские солдаты рассеиваются в чаще леса. Бой закончен. Попытка окружения штаба противнику не удалась. Внизу, у речки, происходит встреча казаков с моряками-черноморцами.

В боях на Туапсинском направлении казакам пришлось вынести много тягот. Сражаясь в пешем строю, они стойко держались на своем участке и буквально перемалывали штурмовые волны нацистских егерей. И ни разу враги не смогли обойти казаков, застать их врасплох или сбить с позиций.

Казаки никогда не давали гитлеровцам покоя: они налетали на занятые противником селения и хутора, подстерегали врага в лесной чаще, перехватывали на дорогах и тропах; за время боев в предгорьях они навели на фашистов такой страх, что те боялись даже упоминания о казаках.

Вот, например, страничка из дневника командира второй роты 94-го горносаперного батальона лейтенанта Хетцеля:

«Против нас действуют донские и кубанские казаки. Когда-то мой отец, участник прошлой войны, рассказывал мне о них, но как далеки его страшные рассказы от того, что мне пришлось увидеть! Казаков не возьмешь ничем. Они бросаются на наши танки и жгут их. Вчера тяжелый танк обер-лейтенанта Ретера еле вырвался из их рук: казаки подожгли его, и Ретер на горящей машине вернулся к нам. Весь экипаж получил ужасные ожоги. Вчера же эсэсовцы атаковали их, но, несмотря на то что казаков было меньше, они не отступили ни на шаг. Сегодня моя рота была брошена на помощь стрелковым полкам, попавшим в тяжелое положение, и я вернулся с поля боя с четырьмя уцелевшими солдатами. Боже, что там было! То, что я жив и могу писать, – просто чудо. Они атаковали нас на лошадях. Когда мы перешли реку, человек пятьдесят казаков бросились на мою роту. Солдаты побежали. Я пытался остановить их, но был сбит с ног и так ушиб колено, что ползком пробирался к реке. Казаки три раза проезжали вблизи того места, где я лежал, мне можно было стрелять, но руки от страха не повиновались… Говорят, что наша бригада перестала существовать. Если судить по моей роте – это правда…»

Так гитлеровский офицер, судя по дневнику – довольно бывалый вояка, характеризовал казаков. Подобное мнение мне не раз пришлось слышать от многих пленных солдат и офицеров гитлеровской армии.

Двадцать первого августа я получил предписание вылететь в Тбилиси для выполнения срочного задания.

Этой же ночью мотоциклист из штаба армии доставил меня на аэродром. Поговорив с летчиками, я улегся на копне сена и стал ждать отправки. Аэродром был маленький, новый, его еще не успели оборудовать, и на поляне кое-где темнели уродливые пни. Замаскированные сеном, стояли четыре старые «уточки», незаменимые тогда самолеты У-2, служившие и связистами, и разведчиками, и ночными бомбардировщиками.

Перед рассветом пришел летчик, с которым мне предстояло лететь в Тбилиси. Это был маленький белокурый лейтенант. Пока техник готовил машину, он сел рядом со мной, закурил папиросу и стал говорить о трудности предстоящего перелета.

– Понимаете, – говорил он, – немцы днем и ночью висят над побережьем. Летишь бреющим и не знаешь, куда тебе нырнуть в случае опасности. На море не сядешь, и в горы ткнуться нельзя. Так и бреешь очертя голову во славу Божью.

– И часто они бомбят побережье? – спросил я.

– Я же вам говорю: висят днем и ночью, – сказал летчик. – Особенно крепко бомбят Туапсе, Лазаревское, Сухуми. От Туапсе почти ничего не осталось – куча горящих развалин.

– Как же мы проскочим?

Летчик погасил папиросу и вздохнул:

– Как-нибудь проскочим. Будем пользоваться черепашьим ходом нашей «уточки». Сманеврируем.

И, должно быть, решив, что своими разговорами он насмерть напугал пассажира, летчик лихо хлопнул пилоткой по колену:

– Волков бояться – в лес не ходить. Я уж не первый раз тут путешествую. Каждый камешек знаю. Так что вы не беспокойтесь, доберемся в целости…

Вскоре техник доложил, что все готово. Мы заняли места. Взревел мотор, побежали назад деревья, впереди заголубело море. Перед желтой прибрежной кромкой самолет оторвался от земли и плавно пронесся над морем. Сделав крутой разворот, летчик повернул влево, и мы полетели на юго-восток, держась на небольшой высоте и не теряя берега.