Виталий Закруткин – Кавказские записки (страница 22)
Бригадный комиссар Комаров выступил вперед и молча обвел взглядом стоящих перед ним людей. Заходящее солнце освещало красноватым светом его невысокую, коренастую фигуру, небрежно брошенную на плечи генеральскую шинель, все его крепкое, скуластое крестьянское лицо с широким лбом и узкими серыми глазами.
Бригадного комиссара я знал давно, еще по самбекскому стоянию и по боям на Миусе. Добрейшей души человек, простой, отзывчивый, ласковый, он мгновенно преображался, как только дело касалось важных вопросов, становился беспощадным ко всему, что, с его точки зрения, вредило народу, партии.
Я с нетерпением ждал, что будет говорить Комаров стоящим на поляне бойцам. За свою долгую бивачную жизнь он прекрасно узнал душу солдата, не сюсюкал с бойцами и никогда не произносил легковесно-бодрых речей.
Сейчас он стоял, заложив руки за спину, и молча осматривал бойцов. Взгляд его медленно скользил по угрюмым лицам, по изорванным шинелям, истрепанным сапогам. Потом он шагнул вперед и сказал:
– Вот смотрю я на вас, товарищи, и думаю: трудно нам в этих проклятых лесах. Голодранцами стали, впроголодь живем, еле концы с концами сводим. И вот я думаю это и знаю, что дело все-таки в другом: в том, что мы на своем участке остановили врага.
Да, мы остановили врага, – продолжал он, помолчав, – хотя это было страшно трудно, нечеловечески трудно. И в том, что враг тут остановлен, прежде всего ваша заслуга, товарищи. То, что вы сделали у Волчьих Ворот, еще выше подняло славу вашей знаменитой дивизии. Командование, по достоинству оценив ваш подвиг, от имени правительства награждает вас орденами и медалями.
Взгляд Комарова задержался на стоящем впереди сержанте. Голова сержанта была забинтована, шинель с подоткнутыми за пояс полами забрызгана грязью, правый сапог обвязан бечевкой. За плечом у сержанта сверкала начищенная винтовка с оптическим прицелом.
Комаров улыбнулся сержанту, кивнул ему и громко сказал:
– Вот тут, рядом со мной, стоит лучший снайпер армии Василий Проскурин. Этот человек истребил сотни фашистов, и гитлеровское командование предлагает за его голову десять тысяч марок. Видите, какой это дорогой человек! А он, этот самый Проскурин, стоит сейчас в рваных сапогах. Почему это?
Выждав, Комаров взглянул на смуглую, черноволосую девушку, сидевшую на траве:
– Вот сидит Бадана Кулькина. Она вынесла с поля боя сто шестьдесят человек раненых. Сто шестьдесят наших советских людей спасла! Сегодня мы будем вручать ей самую высокую награду – орден Ленина. А на ней гимнастерка с продранными локтями. Почему?
Снова сделав паузу, Комаров нахмурился и резко вскинул руку:
– Фашисты и их прихвостни кричат сейчас о том, что мы уже побеждены и что наше государство не в состоянии нас обеспечить. Это ложь! У нас тут действительно маловато оружия, и мы испытываем острый недостаток в одежде, в обуви, жирах. Но все это происходит потому, что у нас здесь нет достаточных путей подвоза. Народ в тылу работает не покладая рук. Нам надо перенести все эти тяготы, пока найдут возможность подбросить нам все, что нужно. Наш народ производит и отправляет на фронт все больше танков, самолетов, пушек, винтовок, боеприпасов. Мы получим все это. А пока надо терпеть. Это очень трудно, но это необходимо. Понятно, товарищи?
Лица стоявших на поляне людей посветлели. Несколько голосов нестройно ответили:
– Понятно, товарищ бригадный комиссар! Выдержим!
Комаров продолжал дрогнувшим голосом:
– Народ нас не забудет. Когда-нибудь вся наша страна узнает, как мы дрались с врагом без сапог, как долбили осями гранитные скалы, как умирали, но не отступили ни на шаг.
Я от души поздравляю вас, товарищи, с высокой наградой, – закончил он, – и выражаю твердую уверенность в том, что в ближайшее время ваша героическая дивизия станет гвардейской.
После речи Комарова начальник штаба дивизии майор Малолетко подошел к столу, взял список награжденных и стал вызывать людей.
Первой была вызвана Бадана Кулькина.
Комаров вручил ей орден Ленина, крепко пожал руку и спросил:
– Комсомолка?
– Член партии, товарищ бригадный комиссар, – с гордостью ответила девушка, – принята в партию две недели тому назад…
– Сержант Василий Проскурин! – крикнул майор Малолетко.
Высокий сержант с забинтованной головой подошел к столу. Кто из нас не знал Васю Проскурина? Несравненный снайпер, ловкий и хитрый следопыт, великолепно натренированный солдат, он был известен всей армии. Командиры его уважали, товарищи в нем души не чаяли, многочисленные корреспонденты писали о нем восторженные статьи, гитлеровцы боялись его как огня. Теперь он стоит, смущенный сотнями устремленных на него взглядов, и, приняв из рук Комарова орден, отвечает коротко:
– Служу Советскому Союзу!
Один за другим подходили к столу все эти суровые люди, получали награду и уходили на место. Уже зашло солнце, из ущелья потянуло холодом, а люди все подходили. Я всматривался в их угрюмые, почерневшие лица и теперь уже отчетливо видел то новое, спокойно-сосредоточенное выражение их глаз, которое говорило о том, что появилась уверенность в своих силах, и о том, что наступает какой-то важный, огромного значения перелом.
Когда все ордена и медали были вручены, к столу подошел полковник Аршинцев. Его солдатская шинель была застегнута на все крючки и затянута ремнями, защитная фуражка надвинута на брови. Медленно оглядев всех, он тихо сказал:
– Благодарю вас за службу и поздравляю с достойной наградой. Прошу передать в полках, что гренадерская дивизия генерала Шнеккенбургера вчера разгромлена нами в теснине Волчьи Ворота и не скоро оправится от удара.
Прикусив губу, Аршинцев добавил еще тише:
– Пока прибудут боеприпасы, обмундирование и провиант, прошу собирать в лесу дикие груши, каштаны и алычу. Прошу шить обувь бойцам из кожи павших коней. Лепешки прошу печь в бензиновых бочках, предварительно обжигая их. Посоветуйтесь насчет этого в полках и передайте товарищам, что отсюда мы пойдем только вперед…
В ту ночь мы долго сидели в блиндаже Аршинцева. Повар принес туда ужин – мясо дикого кабана, лук и две фляги спирту. Спирт был отвратительный, издавал запах резины, но мы не замечали этого. Мы пили в честь победы у Волчьих Ворот, курили махорку и оживленно беседовали.
Комаров очень хвалил Аршинцева, несколько раз поздравлял его и полушутя сказал, что уже готовит для него генеральские звезды, так как на днях ожидается присвоение ему звания генерал-майора, Аршинцев улыбался, отшучивался, потом стал расспрашивать о боях под Туапсе.
– Там дела не совсем важные, – с досадой сказал Комаров, – есть сведения, что гитлеровцы прорвали наш основной оборонительный рубеж и заняли селение Красное Кладбище, высоту семьсот сорок, хутор Котловину и ряд очень важных высот.
– Неужели возьмут Туапсе? – воскликнул майор Малолетко.
– Если наши будут зевать, то…
– Туапсе отдавать нельзя, – отозвался Аршинцев, – потому что это будет катастрофой для войск, обороняющих побережье.
– Говорят, есть приказ держать подступы к Туапсе и ни в коем случае не отдавать город. Но фашисты все время подбрасывают на Туапсинское направление свежие силы и трубят на весь мир, что Туапсе падет в ближайшие дни.
– А что там произошло за последние сутки?
– Вражеские войска, по всем данным, хотят овладеть Елизаветпольским перевалом и выйти к селению Шаумян. Они захватили поселки Гурьевский и Папоротный, вышли на скаты горы Гейман и горы Гунай…
– Да в таком случае первый оборонительный рубеж на Туапсинском направлении уже прорван, – глухо сказал Аршинцев.
– А паники там нет? – спросил Карпелюк.
– Нет. Подступы к Елизаветпольскому перевалу обороняют гвардейцы Тихонова. Это отчаянные головы. Рядом с ними часть казачьего соединения Кириченко. Казаки дерутся как черти, там же сражается морская пехота полковника Богдановича. Словом, оборону держат прекрасные части. Но фашисты не отказались от мысли взять Туапсе в ближайшие дни и тщательно готовятся к этой операции.
Мы проговорили далеко за полночь, потом проводили Комарова и разошлись спать…
Трава, которую мне постелили на деревянные нары, остро пахла полынью, в стенах блиндажа мерцали гнилушки, где-то за стеной монотонно журчала вода – должно быть, из скалы пробивался маленький родничок. Я долго думал о Туапсе, об Аршинцеве, которого успел полюбить, о том новом выражении лиц, которое я заметил у людей на поляне.
Когда взошло солнце, приехавший из полка Неверов разбудил меня, сказал, что конь мой оседлан и я могу ехать.
Я вышел из блиндажа. На стволах деревьев, на камнях и на траве серебрилась роса. Мне жалко было уезжать, не простившись с Аршинцевым, но он вдруг вышел из своего блиндажа в накинутом на плечи кителе, с полотенцем в руках и, улыбаясь, подошел ко мне.
– Едете? – спросил он.
– Еду, Борис Никитич, пора, – грустно ответил я. – Желаю вам удачи и счастья – теперь кто знает, когда нам доведется встретиться.
– И доведется ли вообще, – серьезно добавил он, – такая уж штука война, ничего не поделаешь…
Мне подвели коня. Пока я осматривал седловку, пришел ординарец с кувшином воды и мылом, и Аршинцев стал умываться. Я подтянул подпругу, поправил уздечку, потуже подвязал кобурчата, куда сердобольный коновод положил две горсти овса, сел на коня и приложил руку к шапке.