Виталий Волков – День, который определил политику «Центров силы» (страница 2)

Там же в Рыбинске в сентябре 1944 года я пошел в первый класс школы бывшей Первой гимназии, построенной еще в 19-м веке. В том же году школы были разделены на мужские и женские, а программы изменены по образцу бывших русских классических гимназий. Именно эта реформа заложила основу одной из лучших образовательных систем.

Рыбинск – старый купеческий город, ставший индустриальным уже в советское время. Красивый, расположенный в междуречье Волги, Шексны и Черемухи. В годы войны он оставался тыловым, но все-таки она его настигла в 1942 году в виде упомянутых бомбардировок.

В 1946-м мы с матерью вернулись в Ленинград в свою старую квартиру на Марата. В одну из комнат в годы блокады попал снаряд, проживавшая там и пережившая блокаду женщина получила комнату, а после ремонта квартира превратилась в коммунальную, так как в большую комнату пришли новые соседи – старая петербургская интеллигенция. У них была внушительная библиотека, особенно мне нравилось брать у них дореволюционные журналы «Нива» и «Родина» с блестящими иллюстрациями и интересными по содержанию с точки зрения предреволюционной истории публикациями, они мне много дали в плане исторического образования.

В третий класс я пошел в школу №302 на столь же старинной улице Звенигородская. Школа была семилетней, значительная часть ее учеников относилась к категории «переростков», то есть тех, кто в годы блокады не учился, и эта диспропорция выровнялась только к моменту моего окончания школы в 1951-м. Школа имела довольно скверную репутацию, поскольку училась там так называемая «обводненская» шпана, соответственно чему были школьные нравы и суровые учителя.

После неудачной попытки стать полярником (совсем краткое пребывание в Среднем арктическом училище, ЛАУ) я продолжил обучение в восьмом классе уже другой общеобразовательной школы №314. В свое время это была основанная императором Александром Первым и Михаилом Сперанским мужская прогимназия. Располагалась она практически в здании дворцового ансамбля вблизи улицы Зодчего Росси. С другой же стороны здания школы находились торговые ряды Апраксина двора, фасад которого состоял из множества магазинов, но внутри квартала, за ансамблем торговых рядов, жила совершенно другая социальная, а точнее, асоциальная общность людей. Мелкое поколение этой общности называли просто «апраксинской шпаной». Они-то и составляли основной контингент учащихся 314-й школы. Примерно половина нашего класса была что называется «безотцовщина», родители которых погибли в годы войны или после нее умерли от ран и увечий. Поэтому психика всех остальных учеников формировалась с учетом этой среды.

Высокий культурный уровень Ленинграда предполагал наличие многих музеев и театров, школьников часто водили туда бесплатно, чтобы они заполняли пустующие залы – людям было не до того в 50-е годы, так что даже «апраксинская шпана» по части культуры была довольно продвинутой. Матом при девочках не ругались, драки проходили по определенному кодексу – нельзя было бить упавшего, применять ножи или другие режущие и тяжелые предметы.

Материальный уровень подавляющего большинства семей был очень невысоким, во многих семьях кормильцем была мать, мой сосед по парте и впоследствии близкий друг Игорь2 вообще был фактически сиротой, отец его работал на Крайнем Севере, его дед был когда-то действительным статским советником, окончившим Институт путей сообщения, как и Николай I. Воспитывала Игоря тетка, типичная дореволюционная интеллигентка. К слову сказать, наша дружба с Игорем впоследствии продолжалась многие годы.

Фактически первое послевоенное поколение, которое застало голод, холод и видело трупы на улицах, выросло в людей стойких и закаленных, настоящих патриотов своей Родины, крепких телом и духом.

Любимым развлечением для школьников было выезжать зайцем на электричке за город на места прежних боев и собирать разные взрывоопасные предметы и оружие. Результат – потери и ранние знания по минно-подрывному делу.

Война тогда долго сидела в каждом от мала до велика. Конечно, в послевоенном Ленинграде, городе так называемоый первой категории снабжения, можно было прожить сравнительно лучше, чем во многих других городах европейской части страны. Не было очередей, бадьи с черной икрой стояли практически в каждом продмаге, с крабами и осетриной тоже не было проблем.

Еще следует добавить, что продукты тогда были исключительно качественными, так что жилось не столько голодно, сколько не очень сытно. В годы моей учебы было много книг, посвященных Великой Отечественной и другим войнам, которые СССР вел, начиная с Гражданской. Моими любимыми были «Как закалялась сталь», «Молодая гвардия», но особенно «Сильные духом» и «Это было под Ровно». Любимый герой – Николай Кузнецов. Вообще, конечно, меня всегда интересовала эта тема, и позднее любимым писателем стал партизанский разведчик Овидий Горчаков и его книга «Джин Грин – неприкасаемый». Кто бы мог подумать, что моя судьба сложится так, что я позднее смотрел реальные, а не книжные материалы – как, например, действовала группа «Победители» Д. Медведева в тылу противника – и сам потом оказался спецназовцем.

После окончания 314-й школы примерно половина нашего класса поступила в различные военные училища, которых тогда было очень много в Ленинграде. С моим уже упомянутым другом Игорем мы поступили в Специальную двухгодичную школу МВД СССР, которая готовила состав для оперативных подразделений.

Учеба в оперативной школе у меня оставила только хорошие и ностальгические воспоминания. Преподаватели и юридических, и оперативных дисциплин были люди из МГБ МВД, обладавшие высоким уровнем профессиональной эрудиции и знанием практической работы. Но наиболее значимым моментом в этой учебе для меня оказалась организованная моим родственником Александром Петровым – участником ВОВ, к тому времени занимавшим серьезное положение в Штабе нашей Группы войск в Венгрии, и начальником военной кафедры подполковником Швидем венегерская стажировка, которая совпала со знаковыми в историческом плане моментами.

Дело в том, что я выехал к месту двухнедельной стажировки в двадцатых числах октября 1956 года, будучи курсантом второго, выпускного, курса. О стране мне было известно лишь то, что она встала на путь социализма, и все остальное из того, что о ней публиковалось в советских газетах. Числа 21-го или 22-го мы прилетели туда в группе других стажеров из различных военных училищ. Я был встречен своим родственником, который сказал, что я буду прикреплен к воинской части, которая, как я понял, имела отношение к охране Штаба группы войск. Базировалась эта часть где-то в районе аэропорта.

Все мы, стажеры, впервые отправились за границу, тем более в такой исторический город, как Будапешт. Однако наши надежды, что мы посмотрим столицу на тот момент уже братской социалистической страны, не оправдались. Минимум три дня мы сидели в части, слушали лекции замполита батальона о нынешней сложной международной в общем и в ВНР, в частности, обстановке. Из этих лекций стало ясно, что в стране что-то не так и часть приведена в полную боевую готовность, даже стажерам было приказано получить вооружение, новое обмундирование (мы прилетели в штатском) и все, что к этому прилагается. Наша экскурсионная программа была отменена, поскольку на улицах уже происходили демонстрации, переросшие в ожесточенные беспорядки, в ходе которых применялось оружие.

23 октября 1956-го в столице начался антиправительственный мятеж. Улицы я все-таки посмотрел – но уже в качестве экипажа бронетранспортера в составе нашей роты, когда нам поступило приказание выдвинуться к Парламенту. БТР, где я стал пулеметчиком, занял место в походном ордере, и около двух часов мы проходили по улицам, которые уже были охвачены вооруженными столкновениями. У разгромленного здания Горкома я впервые увидел мертвые тела: погибшие были одеты в форму – по всей видимости, либо сотрудники AVN, либо полицейские (как нам потом сказали, это была перебитая охрана Горкома). Огонь открывать нам запрещалось, за исключением случаев прямого нападения. Часа через два-три мы подошли к Парламенту и соединились с другими нашими воинскими подразделениями. Разместились на близлежащей территории, были готовы к любой обстановке и ждали приказа. Было хорошо слышно, как в здании Парламента шла то затихавшая, то усиливавшаяся перестрелка.

По прошествии очень тревожной ночи мы получили утром приказ возвращаться в расположение части, так как на смену должны были прийти венгерские военные. На обратном пути мы могли видеть – я через триплекс как пулеметчик, а остальные через бойницы – экипажи и сгоревшие танки. Наши или венгерские – не могу сказать, не до того было. Таким оказалось мое возвращение в следующую после ВОВ войну. Дальше мы находились только на охране наших собственных частей, хотя все последующие дни канонада стояла очень серьезная, были введены войска, но по требованию нового премьера Имре Надя вскоре отозваны. Уже позднее, после возращения в Союз, когда я внимательно ознакомился с тем, что писали о событиях наши газеты, узнал, что до 3 ноября непрерывно велись переговоры между Имре Надем, министром обороны Кираем (командующий вновь образованной мятежниками Национальной гвардии) и другими генералами. 3 ноября во время переговоров в Текеле все они были арестованы, а позднее – казнены. 4 ноября нам сообщили, что в ближайшие дни все мы – стажеры и родственники военнослужащих – будем отправлены на родину, настолько осложнилась обстановка.