Виталий Рейхерт – Иллюзия Рая (страница 1)

Виталий Рейхерт

Иллюзия Рая

Глава 1

Автор Произведения: Рейхерт. Виталий. Владимирович.

Роман

«ГОРОД ПАЛЬМ»

Книга II: Иллюзия Рая.

Часть I: День первый.

Глава 1. На мели.

Комната принадлежала ему, но не узнавала хозяина. Продавленный диван, оторванная пуговица. Но сейчас воздух стал чужим. Плотная, густая вода перед штормом. Тяжёлое одеяло на груди. Он не дышал – обволакивал, давил невидимым весом.

И Рей не лежал на диване.

Он стоял в углу комнаты, прижавшись спиной к стене, и смотрел на себя – на собственное тело, которое лежало неподвижно, с закрытыми глазами, с руками, безвольно свисавшими к полу. Тело дышало ровно, глубоко, но в этом дыхании не было жизни – только механический ритм.

Рей хотел двинуться, подойти, дотронуться до себя – но ноги не слушались. Они были приклеены к полу.

Рядом с диваном стоял стул.

Простой, деревянный, с облупившейся краской. Такой стул мог стоять в любой квартире, в любом доме, в любой точке мира. Но сейчас он был не просто стулом. Он был троном.

На стуле сидела фигура. Вместо лица – сгусток тени, вылепленный из света и тишины. Свет сочился из неё сам – ровный, холодный, безжалостный. Стерильное сияние конца туннеля, куда не хочется входить.

Она не двигалась, но воздух вокруг неё дрожал. От неё исходило присутствие. Не доброе. Не злое. Просто – «я здесь». «Я была здесь всегда». «Я буду здесь всегда». Это не было угрозой. Это было знанием.

Рей сглотнул. Горло было сухим.

Ты стоишь над бездной, — сказала фигура.

Голос звучал не снаружи, а внутри головы, как мысль, которую не ты придумал, но которая уже стала твоей. Он не нарушал тишину – он был тишиной, обретшей форму:

— Ты просил – я дал.

Фигура подняла руку. На ладони показалась кисть – старая, его собственная, с синей изолентой на черенке:

— Возьми.

Рей потянулся, но дерево и ворс рассыпались в прах, оставив на пальцах жирную чёрную пыль.

Рей хотел спросить: «Кто ты?» — но слова не выходили. Язык был ватным, неподвижным, будто его залили свинцом:

— Ты хотел быть художником? — спросила фигура.

Голос стал чуть тише, но от этого – только отчётливее. Шёпот, который слышен сквозь стену, и ты не понимаешь слов, но знаешь, что они говорят о тебе.

Рей кивнул. Или не кивнул. Он не мог понять, делает он это или только думает о том, как бы сделать:

— Талант не просят. Талант – это ответ на вопрос, который ты не задавал вслух. Ты хотел быть тем, кто видит мир иначе. Получи. Я наградил тебя этим. Но теперь это твоя ответственность.

Голос стал жёстче. Не грубее – именно жёстче, лезвие, которое режет ткань, не прилагая усилий:

— Ты думаешь, талант – это дар? Нет. Это бремя. Тяжесть, которую ты должен нести каждый день. Ты получил кисть, но ты должен сам взять её в руки. Ты получил зрение, но ты должен сам смотреть, не закрывая глаз. Хотел выставку? Действуй. Не проси. Не жди. Чудеса не случаются. Чудеса – это просто работа, которую ты не заметил.

Рей почувствовал, как слова впиваются в него, иглы, которые не вытащить. Они проходили сквозь уши, врезались в мозг, оставались там, навсегда.

Фигура чуть подалась вперёд, и свет стал плотнее, почти осязаемым. Он обволакивал грудь, сжимал рёбра, заставлял дышать глубже, тяжелее, воздух превратился в камень:

— Ты понял меня? — спросила фигура.

Рей не мог ответить.

— Вдохновение не придёт. Чудо не случится. Завтра — это ловушка для слабых. Бери и делай. Сейчас. Сегодня.

Фигура качнулась, и Рей смотрел на лицо. Обожжённое светом, искажённое гримасой, в которой смешались усталость, ирония, отчаяние и что-то ещё, что он не мог назвать. Свобода. Или безумие:

— Ты сам выбрал этот путь. Теперь не беги от него. Рано или поздно стена закончится. И тебе придётся прыгнуть. С крыльями или без.

Рей открыл рот – и вместо слов услышал собственный крик.

Он проснулся.

Пустота.

Квартира встречала его привычным холодом, который въелся в стены за долгие месяцы одиночества. Свет падал с потолка, смешиваясь с пылью, танцующей в воздухе. Где-то за окном чихнул автомобиль, потом затих. Слышно было только собственное дыхание – прерывистое, словно после бега, и сердцебиение, которое стучало в ушах.

На столе стояла грязная кружка с засохшим слоем чая – он не мыл её уже четыре дня. Плёнка на поверхности застыла. У двери валялись старые кроссовки, подошва которых отклеилась ещё осенью.

Рей сел на диване, опёрся руками о колени, опустил голову. Голова гудела – пустая раковина, в которую ветер заносит шум. Сон ускользал, таял, но слова остались. Они врезались в память, застревали под рёбрами – занозы, которые не вытащить. «Бери и делай. Сейчас. Сегодня».

Он провёл ладонью по лицу. Кожа влажная – пот, смешанный с холодом:

— Только не сходи с ума, — сказал он вслух, и голос прозвучал глухо, как из пустого ведра.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом – февральское небо, бледное, больное, с редкими облаками, которые висели неподвижно. Где-то на подоконнике, в трещине между рамой и стеклом, торчал пучок мимозы – жёлтой, пушистой, почти нелепой среди этой серости. Она появилась здесь неделю назад, когда он принёс её и была единственным живым цветом в этой квартире.

Город застыл в ожидании, как страница новой книги, которую никто не решается открыть. Всё замерло, ничего не происходило – только время тянулось.

Он повернулся к столу. Мелочь, рассыпанная горстью, едва прикрывала дно чашки. Он пересчитал. Двести тридцать рублей.

Булочка с сыром и колбасой в пекарне за углом – девяносто пять. Шаурма в ларьке – двести двадцать. Если взять булочку – останется на дешёвый растворимый кофе, который продаётся в магазине на остановке. Если шаурму – ничего.

Он пересчитал ещё раз. Сумма не изменилась. Он знал, что не изменится, но пересчитал всё равно – ритуал, попытку обмануть реальность.

Он оделся. Накинул старую куртку, которая когда-то была чёрной, а теперь стала серой, выгоревшей на солнце и потерявшей цвет от бесконечных стирок. Засунул руки в карманы – в левом была дырка, и он нащупал через неё собственную ногу. Вытащил руку, засунул в правый.

Вышел.

Холод кусал щёки, но шаурмичная горела жёлтым тёплым светом – маяк посреди серой пучины. Он переходил пустую улицу, обходя огромную лужу. Подошёл к ларьку, стукнул по прилавку костяшками пальцев.

За прилавком стояли двое – Али и Рустам.

Рей знал их уже два года. Они всегда подкармливали его, когда он был на мели, и не давали ему умереть с голоду, даже когда он сам готов был сдаться:

— О, брат! — Али расплылся в улыбке шире витрины. — Опять на мели? Заходи. Накормим. Потом отдашь.

Рей улыбнулся в ответ. Он даже не спрашивал, можно ли в долг – Али уже доставал горячую питу. Его руки двигались быстро, привычно, почти автоматически.

— Рустам, дай ему двойную порцию! — крикнул он в глубину ларька. — Наш художник худой как спичка!

Рустам, могучий узбек с добрыми глазами, уже резал мясо, напевая что-то себе под нос – какую-то старую песню, которую Рей не узнал, но которая создавала ощущение, что всё будет хорошо.

Рей высыпал мелочь на прилавок, и Али привычно пересчитал её:

— Не хватает сорока, — сказал он, но не обвиняюще, а просто констатируя факт.