Виталий Поршнев – Без Родины (страница 17)

Вернувшись, я обнаруживаю, что на моем диванчике сидят, пуская кольца дыма, двое: Саша и... врач Головань! После того, как мы здороваемся, Сашка объясняет неожиданный визит:

– Еду с работы, вижу, доктор на остановке ловит попутную машину. Задержался у больного, а последний автобус ушел. Подобрал его, он живет там же, куда ты переезжаешь. Чем ему на улице мерзнуть, пусть посидит в тепле, подождет, пока ты соберёшься. Благо, у тебя вещей мало. Поедешь, заодно и подвезешь человека!

Я долго вытираю влажные волосы полотенцем, а затем, старательно скрывая смущение, спрашиваю у Сашки шутливым тоном:

– Так – таки переезжаю?

– Опять двадцать пять! – многозначительно глянув на врача, Сашка тактично принимается напоминать мне, – поселок Дальний, первое общежитие, комната двести семнадцать. Сам мне рассказывал, что ключ у начальства уже получил! И как рад, что сегодня у тебя в этой халупе последний день!

Наверно, я выгляжу жалко. Сашка так уверенно рассказывает мои планы, что я теряюсь и не знаю, как себя вести. Рассеяно побродив по комнате, я будто невзначай залезаю в карман куртки. Мои пальцы находят и извлекают на свет ключ с выцарапанным номером «двести семнадцать». Однако! Тут я замечаю, что Головань смотрит на меня, как в больнице при обходе, и взрываюсь:

– Саша, ты доктора притащил, чтобы он занялся моим беспамятством?

– Успокойтесь, я к вам попал случайно! Я терапевт и лечу только обычные болезни! Так что собирайтесь, время позднее! – немного раздраженно говорит Головань и бросает взгляд на часы. А Сашка краснеет и отводит глаза. Надо же, думает, что я схожу с ума. Но даже если это так, то все равно хочется оттянуть момент официальной регистрации моего безумия.

Я пакую вещи весьма беспорядочно. Саша помогает мне, вдохновенно рассказывая про очередную не то «козочку», не то «кошечку». Его рассказ заканчивается одновременно с моими сборами. Я быстро одеваюсь, друзья берут по чемодану, и мы идем к моему «Москвичу». Пока я грею двигатель, Саша спрашивает:

– Проводить тебя до общежития, или сам доберешься?

– Не надо. Если что, Головань наверняка знает дорогу, покажет. Ты поезжай к себе, а то бабка в избу не пустит! – говорю я.

– Какая бабка? Мы, как две недели, сняли однокомнатную квартиру в пятиэтажном доме! Ты же нам ее и нашел! – удивляется Сашка.

– Да? На счет бабки, я так, ну, Лену так назвал. К слову. В общем, потом поговорим, видишь, Головань заждался! Пока! – я, избегая смотреть Сашке в глаза, несу чушь, пытаясь как-то выкрутиться.

Уже двигаясь по трассе, я спрашиваю у Голованя:

– А бывает, что из памяти месяц жизни вываливается?

– В России у мужиков порой полжизни «вываливается», и все ничего!

– Я не из подобного контингента. – Недовольно говорю я.

В ответ Головань таинственно улыбается в полутьме салона. Оставшийся путь мы молчим, лишь он иногда ненавязчиво напоминает мне направление.

В общежитии номер пять поселка Дальний, в двести семнадцатом номере, я нахожу популярный журнал, а в нем кроссворд с моими каракулями. Это сильно портит мне настроение. У меня не вызывает радости даже то, что эта комната гораздо просторнее и лучше обставлена, чем та, что я покинул.

После того как мы заносим мои вещи, Головань неожиданно предлагает:

– Григорий Алексеевич, а пойдемте ко мне!

– Спасибо. Пожалуй, я откажусь. Устал, и разложиться надо.

Тем не менее, он настаивает, мотивируя тем, что в это время суток в поселке поужинать негде, а продуктов, как он заметил, у меня нет. Мысль о том, что я могу отойти ко сну голодным, делает меня более сговорчивым.

Доктор, бодро шагая летними туфлями по хрустящему снегу, приводит меня к многоэтажному дому. Дверь нам открывает его жена. Лицо у нее заспанное, мятое. Она говорит хриплым голосом:

– О, как неожиданно! Обычно к нам никто не приходит. Володя не любит гостей.

– Почему? – из желания подержать разговор, интересуюсь я.

– Проходите, располагайтесь! Я ненадолго! – вместо ответа пространно говорит она и уходит на кухню.

Мы проходим в гостиную. Оглядывая комнату, почти лишенную мебели, я замечаю на стене написанную маслом картину. Она талантлива, но совершенно безумна. Мое внимание к ней неприятно Голованю. Поэтому я отвожу взгляд и задаю нейтральный вопрос:

– Жилплощадь своя или служебная?

– Своя. Получили, как молодые специалисты. – Отвечает Головань так, будто обдумывает каждое слово.

– Повезло...– говорю я, думая, чтобы еще спросить.

– Повезло. – Соглашается Головань, а затем, повысив голос, интересуется, – Маш, где ты там? Поесть организуешь?

– Обожди, приведу себя в порядок! – слышится из кухни.

Головань просит меня снять рубашку, и, слушая мои легкие, говорит:

– Вам непременно нужно бросать курить. А..., – он немного колеблется, потом решается сказать, – проблемы с памятью, так это потому, что у вас тяжелейшая депрессия. Вы никак не можете принять новую для вас среду, живете в прошлом. Заведите девушку, это вам поможет!

Я краснею и не знаю, что сказать. К счастью, с подносом появляется Маша. По ней не заметно, чтобы она привела себя в порядок. Пожалуй, лишь глаза лихорадочно заблестели. Странно, от нее не пахнет, а то можно было бы подумать! Головань, присмотревшись, резко спрашивает у жены:

– Маша, где сын?

– Кажется, спит в своей кроватке. – Неуверенно отвечает она.

– Сходи, посмотри! – говорит Головань

Маша уходит, странно покачиваясь. Головань из-за поведения жены нервничает, но любезно предлагает мне:

– Давайте покушаем!

Но тут из соседней комнаты слышится плач проснувшегося ребенка. Володя сразу оставляет меня и убегает туда. Мне становится ясно, что я сейчас не ко времени. Не ожидая, когда хозяин вернется, я тихо покидаю квартиру.

Мысли, навеянные событиями сегодняшнего дня, терзают меня долго. Я не могу уснуть даже тогда, когда, уже лежа под одеялом, съедаю бутерброд с деревенским творогом, который я взял у врача.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.

Спустя неделю меня будит звонок телефона. Я открываю глаза, недовольно смотрю на симпатичный красненький аппарат, что себе установил, и, отчаянно зевая, снимаю трубку.

– Алло.

– Гриша, это я, Саша, привет! – голос друга едва различим на фоне уличного шума.

– Привет… – говорю я и опять зеваю.

– Ты чего, спишь еще?

– Ага. А ты откуда звонишь?

– Из таксофона на углу. Сегодня же суббота, мы договаривались ехать в ГАИ! Забыл, что ли? – возмущается Сашка.

– Да помню, я помню! – неуверенно говорю я.

– Мороз такой, что ухо к трубке примерзает, пока ты соображаешь! Приезжай скорее!

– Не волнуйся, скоро буду! – говорю я, поднимаясь.

У Сашки мы сидим на кухне и слушаем, как Лена ворчит в мой адрес:

– Яичницу гостю дорогому! Да ты хоть одно яйцо принеси, я выставку устрою, буду его за деньги соседям показывать! Глотай манную кашу на воде и будь счастлив!

– Лен, ты уж прости, сам не знаю, как про яичницу вырвалось! – оправдываюсь я.

– Да ты не болтай, а ешь! Опаздываем! – говорит Сашка, стуча пальцем по стеклу наручных часов.

Сашкина младшенькая, смешная, в длинной ночной рубашке, выходит из комнаты с плюшевым мишкой в руках. Увидев меня, просит:

– Дядя Гриша, дай конфетку!

– Нет у меня, милая! – вздыхаю я.

В кухню вбегает старший, направляет на меня деревянный пистолет и спрашивает:

– Дядя Гриша, что такое плавленый сыр? Он плавает?

– Нет! Он желтый такой, как масло, но не тает, – объясняю я.

– А-а, наверное, не вкусный. – Смешно машет руками малыш.