Виталий Пищенко – По законам ненависти (страница 17)

– Не дури, парень!

Потом неожиданно подмигнул и добавил:

– Не дрейфь! Всё будет путём…

Ничего нового не происходило, и мало-помалу Хайдарага начал успокаиваться. Вот только беспокоило его, что скажет по поводу происшедшего дядя?

Эрвин появился в лагере примерно через неделю после столь запомнившейся его племяннику «увольнительной». Передал традиционный привет от матери, посоветовал побольше спать – а то круги под глазами появились, потрепал по плечу и обронил:

– Я слышал, ты боевое крещение прошёл…

А больше ничего не сказал. И ответа не стал дожидаться…

Глава 7

Сергей Комов. Бой на дороге

В Министерстве обороны на Сергея посмотрели круглыми глазами и замахали руками, едва он заговорил о том, что хочет получить «жёлтый папирус», разрешающий съёмки в Косово. Разве что у виска пальцем не покрутили. Фразу, которой ему отказывали в разрешении, можно было перевести примерно так: «Мы не хотим стать вашими убийцами».

Комов чуть расстроился, понимая, что разрешения он никогда не добудет. Ну что ж, придётся на свой страх и риск добираться до пропускного пункта на автономную территорию, а там – либо идти пешком, точно контрабандисты, либо повезёт, и их пропустят без специального разрешения. В любом случае, он хотя бы постарается проникнуть в Косово и потом, когда будут звонить из Москвы, требуя сюжет, сможет честно сказать, что их на автономную территорию не пустили.

Иностранным агентствам было проще. Албанцы встречали их с распростёртыми объятиями. Тональность репортажей западников на протяжении последних лет была одна и та же. Сейчас она выражалось так: «Сербы – плохие, албанцы – хорошие», чуть раньше звучала немного иначе: «Сербы – плохие, боснийцы – хорошие». Никогда в этих сюжетах, что бы ни случилось, сербам не стать «хорошими». Сколько бы их не поубивало во время бомбёжек, для западных компаний они всё равно останутся «плохими».

Такое же мнение сложится у жителей Лондона, Мадрида, Вашингтона, а значит – они одобрят натовские бомбёжки. Никто ведь из обывателей не поедет в Белград или Приштину, чтобы выяснить: правду ему говорят с экрана телевизора и в газетных статьях или лапшу на уши вешают. К тому же, чтобы закрепить успех, за дело примутся киностудии. И то – информационные сюжеты скоро забудутся, с телеэкранов начнут рассказывать о других событиях: о леденящих кровь убийствах, наводнениях и политических заговорах, но кассеты с фильмами будут продаваться и через десять лет после того, как всё закончится, напоминая всем, кто выступал на стороне «добра», а кто – «зла».

В сюжетах, что делались для российского телевидения, сербы были «хорошими», а те, кто им противостоял, – «плохими». Это и называется информационной войной. Выигрывает её тот, у кого больше аудитория. Албанцы это превосходно знают, так что русских журналистов они встретят как своих врагов.

Первые страхи от пребывания в зоне боевых действий у Сергея давно прошли, и он перестал держать дверь в машине открытой на тот случай, если появится натовский самолёт. Но такое Комов мог себе позволить в Сербии, а вот когда они миновали административную границу с Косово, словно что-то в воздухе изменилось и запахло бедой. Ощущение это было очень противным, гнетущим, как будто знаешь, что где-то поблизости есть минное поле и ты можешь в любой миг на него забрести.

На обочине дороги, чуть завалившись носом в кювет, стоял сгоревший автобус. От него остался только металлический каркас, а всё остальное – краску, обшивку кресел и салона, пластик, в котором крепились измерительные приборы, слизнул огонь. Автобус казался таким же хрупким, как скелет, подойди к нему, тронь – и он начнёт осыпаться пеплом.

Автобус наверняка вёз сербских беженцев, но албанцы такие автобусы не пропускали – если видели, что поблизости нет солдат югославской армии, преграждали им дорогу живым щитом. Водителю сгоревшей машины надо было не останавливаться, таранить этот живой щит, сбивать его, как кегли в боулинге, ведь на этой территории цивилизованные законы давно не действовали, а он почему-то решил им следовать…

Что произошло дальше, легко было догадаться – таких случаев было множество. Стоило автобусу остановиться, албанцы вскрывали его двери, выбрасывали на улицу пассажиров, не обращая внимания на то, женщины это, дети или старики, начинали растаскивать чужие пожитки, а автобус потом сжигали. Если он не останавливался, то в него кидали камни. Сергей видел много машин с трещинами от камней на стёклах, но лучше уж стекло потерять, чем машину, а то и жизнь.

Самым эффектным считалось выстрелить из винтовки (а оружие здесь было у всех, даже у детей) по бензобаку автобуса во время его движения. Огненный фейерверк вырывался из-под днища машины. Она точно на противопехотную мину натыкалась и, как комета, – со шлейфом огня – всё ещё продолжала ехать вперёд, ведь колёса её не были повреждены. Дым заполнял салон, его не мог выгнать ветер, даже если выбить все стёкла. Пол начинал дымиться, раскаляться, прогорать. Пассажиры точно внутрь печки попадали. Приходилось останавливаться. В такой «охоте на автобусы» с точки зрения «охотников» был один, но большой минус – почти всё имущество беженцев сгорало. Какой дурак сунется вытаскивать что-то из охваченного пламенем автобуса? Зато зрелище получалось впечатляющее, особенно если двери в автобусе заклинит, и не все пассажиры успеют выбраться через окна.

Ещё в Москве Комов насмотрелся кадров со сгоревшими автобусами и машинами. Съёмочные группы подъезжали к ним ещё до того времени, как успевали увезти трупы. Впрочем, никто особо и не заботился о том, чтобы убрать погибших. Они могли лежать часами на тех местах, где их настигла смерть. На тех кадрах какая-то женщина застряла в дверях, рука и голова её вывалились наружу, а ноги остались в салоне автобуса. Другая (судя по стройной фигуре совсем ещё молодая) лежала на земле лицом вниз, пули вырвали несколько кусков из чёрного свитера на её спине.

– Этот автобус позавчера обстреляли, – прокомментировал Радко, – а вон ту машину, пораньше, дня три назад.

Он показывал на свалившуюся в кювет легковушку. Огонь сильно её изуродовал. Теперь было трудно определить модель. Кажется, это был старый «гольф». Сергею не хотелось снимать убитых, но пока им везло – жертв не было видно.

Радко уже несколько раз ездил в Приштину. У него там родственники жили, надо было вывезти их в Сербию, пока здесь ещё оставались части югославской армии. Как только они уйдут, никто уже не сможет защитить сербов. На миротворческий контингент надежд мало, если только Косово не отдадут полностью русским, но им-то его точно не отдадут.

Сергей настроился на то, что если их остановят на границе, он вывалит весь ворох «жёлтых папирусов» (пусть ни один из них и не разрешал съёмок в Косово) и попытается заболтать патрульных. На худой конец, скажет, что разрешение у него есть, но из-за всех этих написанных на сербском бумаг, которые надо непременно таскать с собой, он, видимо, забыл его в номере гостиницы. Не заставят же его за ним возвращаться?

По первоначальному плану они должны были проехать через контрольно-пропускной пункт, вообще не останавливаясь. Наглость в таких случаях очень помогает, прямо как при проникновении на какую-нибудь светскую вечеринку, подступы к которой охраняют крепкие парни, одетые в чёрное. Лезь напролом с зажжённой сигаретой в руках, или с бокалом шампанского, дескать, ты только вышел с вечеринки, или помаши кому-то невидимому рукой, тогда охранники и вправду поверят, что ты уже был внутри, уже прошёл строгий досмотр, и пропустят тебя без всяких вопросов.

Такая тактика помогла и на этот раз. Их никто не окликнул, не приказал притормозить. Патрульным было не до одинокой машины с белградскими номерами, которая добровольно ехала в ад.

Рессоры сглаживали выбоины, которые оставили в асфальте танки. Колонны Т-72, которые поставлялись в Югославию ещё во времена социализма, шли мимо контрольно-пропускного пункта, следом за ними ехали грузовые машины с закрытыми брезентовыми тентами кузовами. Военные занимали левую часть полосы, так что останавливаться, пропуская их, не пришлось. Радко смотрел на то, как выходят из Косово югославские войска с тоской в глазах.

То и дело машина проезжала через сожжённые албанские посёлки. По обе стороны дороги тянулись разрушенные, обгоревшие строения, в которых очень удобно прятаться и стрелять по проезжающим машинам. Они просто предназначены для создания подобных засад. Это был результат зачисток, которые проводили в селениях югославские военные.

Селения не обезлюдили, жители в них всё ещё оставались, а может, они вернулись, когда солдаты уже ушли, и теперь ждали, когда югославская армия полностью покинет Косово. Сергей видел, какими взглядами провожали их машину албанцы. От таких взглядов становилось нехорошо, ведь им ещё предстояло возвращаться, и кто знает – не подготовят ли к тому времени хозяева засаду? Может, сейчас у них просто не хватило времени найти подходящий камень или спрятаться в руинах с ружьем в руках? На всякий случай Комов поправил бронежилет, чуть высовывающийся из-за стекла и прикрывавший ему бок.

А ещё Сергей пожалел, что не прихватил с собой кассету с какой-нибудь немецкой группой. «Rammstein», например. Услышав, что из машины доносятся крики «Du hast!», местные обитатели могут подумать, что в ней едут союзники и обстреливать их не стоит. Даже несмотря на белградские номера. Нечто схожее случилось во время Второй мировой войны. Четники обстреляли колонну итальянцев, те ведь выступали на стороне стран Оси. Дети Апеннин попрыгали из грузовиков, залегли и стали кричать, кто они такие. Четники тут же прекратили стрельбу, а после стали извиняться, что приняли итальянцев за хорватов…