Виталий Михайлов – Комната (страница 37)

Сестру окружили дети в серых нарядах. Он даже не услышал, как они подошли. Вспомнились обитатели Зеленой улицы. Ему показалось, что глаза некоторых детей будто светятся желтым огнем, тусклым и едва уловимым. А игра света и тени добавила свой штрих — рты некоторых были усыпаны заостренными, как у пираний, зубами.

Все это, конечно, лишь померещилось ему. В Приюте было мрачно, последние лучи света покинули его, и в углах шныряли тени, слишком быстрые, чтобы оказаться крысами. И слишком крупные.

Кажется, Сестра хотела что-то сказать, но ее прервал бой колокола. Когда они пришли на зов, у Церкви собралась толпа. Все те же угрюмые лица, на которых без труда читался страх. Он уже знал, что способно заставить этих людей бояться. Кажется, на Острове завелся серийный душегуб.

Утром он проснулся от звона колокола. Некоторое время он лежал и смотрел в потолок. Затем оделся, наскоро перекусил и отправился на кладбище. Могила была вырыта, но еще пустовала.

Крематор предпочитал сжигать жертв, а нечто из Лечебницы разорвало бы несчастного на куски — ювелирный разрез на шее не в его стиле. Сестра ||||||||||||||| не стала бы лезть в дела Общины. Возможно, прежде они с Пастором враждовали открыто, но теперь игра велась по иным правилам. Кроме того, каждый член Общины в свой час одарит воспитанника приюта язвой. Так зачем зря пропадать столь ценному материалу?

Убийца, вне всяких сомнений, был членом Общины. Пастору придется опросить каждого и сверить ответы — это займет уйму времени. Если повезет, Пастор управится к вечерней проповеди. И он наперед знал, чему она будет посвящена.

Он хотел поплавать и решил, что лучше всего отправиться на причал. Можно будет понырять, а еще улечься на теплые доски, каждой клеточкой кожи чувствуя тепло солнечного света.

Однако с этим ничего не вышло. На причале были люди, и пришли они вовсе не загорать. То были Сестра с хозяином Вивария.

И трое детей.

Он явился к концу дележки. Один ребенок достался типу из Вивария, другой отправлялся в Приют, а третий должен был стать главным участником воскресной Церемонии в Театре.

Одно дело, когда человек сам хочет переступить порог комнаты, и совсем другое, когда ей отдают ни в чем не повинного ребенка. И если с Приютом еще можно было смириться, то участь оставшихся двух детей не устраивала его совершенно.

Он решил вмешаться. Но его даже слушать не стали. Тогда он схватил за плечо хозяина Вивария, но тот играючи сбил его с ног и ткнул тростью в солнечное сплетение — словно насекомое раздавил.

И Сестра, и тип из Вивария увели детей, оставив его корчиться на досках причала.

Когда он вновь научился дышать, немедленно отправился к Леди-Птице. Она была рада его видеть. Леди-Птица открыла очередную бутылку шампанского и без умолку болтала про «Восторг».

— Они собираются отдать ей ребенка, — сказал он и не узнал своего голоса, настолько он был хриплым. — В это воскресенье.

— Теперь вам ясно, почему я, последняя актриса на Острове, держусь как можно дальше от Театра? Порядок, который установился теперь, не такой чудовищный, как вам кажется. Поверьте, я встречала времена и похуже. Когда-то на Острове жили одни подростки. В масштабах различных гнусностей и мерзостей они намного превзошли нынешнюю элиту. Это как смена времен года. У каждого свой срок. Вы же видите, люди из одной Общины убивают друг друга, будучи уверенными, что обычная смерть для Искупления не годится. По их меркам, убийство — самое страшное и мерзкое преступление. И они его совершают.

— И что остается?

— Для начала следует успокоиться, пока вы не наломали дров. Хорошо, что вы пришли ко мне. Я знаю средство, от которого на душе будет не так паршиво и гадко.

— Самоубийство?

— Прекрасный скотч пятилетней выдержки. Валит с ног почище картечи. Я принесу бокалы.

В дом к Старику он возвращался далеко за полночь. Осторожно открыл дверь. Старик и девочка давно спали. Он кое-как устроился на полу, едва не запутавшись в одеялах. Он все думал, как лучше поступить, когда его настиг милосердный сон и этот ужасный день подошел к концу.

Он проснулся от криков. У дома собралась толпа. Пришла вся Община с Пастором во главе. Он оделся и вышел на улицу. Пастор поднял руку, и все тотчас замолчали.

— Сегодня утром, — сказал Пастор, — ||||||||||||||| был найден мертвым. Ему распороли живот. У меня есть основания полагать, что к этому убийству и двум предыдущим вы имеете непосредственное отношение.

— Хорошо бы услышать хоть одно доказательство, — сказал он.

— Доказательство? — спросил Пастор. — Извольте. Первая жертва — |||||||||||||||, убит в первый ваш день на Острове. Вторая — |||||||||||||||. Зарезан в собственном доме. Он не вышел на работу, сказавшись больным. В тот день вы опоздали и пришли к концу проповеди. Вы вполне могли перерезать горло ||||||||||||||| и остаться незамеченным, потому как вся Община собралась в Церкви. Вы человек новый, мы не знаем, что вы делали на Большой земле и какая дорога привела вас на Остров. Возможно, вы убивали и раньше. А оказавшись здесь, были не в силах противостоять демонам, пленившим ваш разум. Но все это ничего не значит, и вы можете придумать столько оправданий, сколько сочтете нужным, и некоторые, я уверен, будут чертовски похожи на правду. Но все меняет одна деталь.

Пастор вытащил из кармана порванную цепочку с четырьмя ключами.

— Ваша вещица? Что вы можете сказать в свое оправдание?

— Я не убивал тех людей. Можете обыскать меня, дом — уверяю, вы не найдете никакого оружия.

— Потому что вы прячете его где-то на Острове, так? Лучше расскажите про ключи. Как же так получилось, что они оказались в руке убитого?

— Вчера я возвращался домой, будучи в стельку пьяным. Возможно, ветка дерева или что угодно еще сорвали цепочку.

— А может, алкоголь лишил вас осторожности, и вы совершили ошибку, оставив неопровержимую улику на месте преступления? Думаю, у меня есть все основания считать вас виновным. Несколько дней вы проведете в карцере, пока мы не решим, что с вами делать.

Карцер — тесное помещение, было целиком сколочено из дверей. Верно, чтобы отобрать у заключенного последнюю надежду на спасение: вокруг сплошь двери, и еще одной взяться неоткуда. Впрочем, его это не беспокоило.

Вероятно, его подставил владелец Вивария. Или кто-то из Общины, чтобы замести следы. Похоронил трех врагов и его заодно.

В карцере было душно и тесно. Никакого туалета или кровати. Его тюрьма была размером с собачью будку. Он не мог лечь во весь рост, встать и даже сидеть приходилось, скорчившись в три погибели. Часы у него забрали, и время исчезло вместе с ними.

Он не знал, собираются ли его кормить и выводить в туалет. А может, это и есть наказание? Смерть в собственных нечистотах? О нем словно забыли. Вероятно, он умрет от жажды, но из-за язв промучается дольше. Чем больше меток, тем страшнее смерть. Черт возьми, здесь во всем есть смысл.

От духоты он начал терять сознание. Язвы горели огнем. Он проваливался в сон и снова приходил в себя. Когда он вновь открыл глаза, понял, что его куда-то тащат. Его переодели в чистое, усадили за стол и дали кружку воды. Он выпил все до капли.

— Потом я дам еще, но должно пройти время, иначе вас вырвет.

Он поднял голову и увидел Пастора. На грубо сколоченном столе — связка из четырех ключей и часы.

— Думаю, мне следует извиниться, — сказал Пастор. — Сегодня утром мы обнаружили катер, битком набитый оружием. Не думаю, что это ваш катер, и, если б у вас имелся напарник, он давно бы попытался вас освободить. Сейчас мои люди прочесывают Остров.

— Какой сегодня день?

— Воскресенье.

— Который час?

— Три пополудни.

— Что ж, спасибо за гостеприимство, — сказал он и поднялся. Его качнуло, однако он устоял на ногах.

Пастор смотрел на него как на сумасшедшего.

— Вам нужно отдохнуть. Вы еще слишком слабы. Пусть мои люди…

— Прогуляюсь по свежему воздуху, и все пройдет, — перебил он Пастора. — Не стоит беспокоиться.

Он взял со стола цепочку с ключами, не забыл и про часы. Он шел извилистыми тропками, думая, как лучше обставить дело. К парадному ходу соваться бессмысленно, попробуем через окно, по старинке. Ноги едва держали. Он перевалился через подоконник и лег на холодный кафельный пол отдышаться. Главное сейчас — не потерять сознание.

Несколько шагов, и он в тесном коридоре. Тот, кто был ему нужен, находился в комнате прощания. Человек стоял спиной к входу. На нем был защитный костюм, фартук и противогаз.

Он сказал, стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже, больше всего боясь, что вместо нужных слов раздастся невнятное бормотание.

— Подними обе руки так, чтобы я видел, — сказал он. — Дернешься, и я прострелю тебе голову.

Крематор на секунду замер. Выпрямился.

— Живее!

Крематор подчинился. Из рукавов торчали крючья протезов.

— Теперь сними противогаз.

Пусть и не сразу, но Крематору удалось сделать это. Вместо обожженной кожи — темные волосы.

— Повернись ко мне лицом. Не люблю стрелять в спину.

Крематор выполнил просьбу, и стало ясно, что никакой это не Крематор, а Зеленая Кепка собственной персоной.

Он выставил вперед указательный палец и сказал:

— Бах.

После чего упал на спину, словно срубленное дерево.

Когда он очнулся, то понял, что сидит на стуле. Обычном деревянном стуле, вроде тех, на которые ставят гробы за неимением лучшей мебели. Никаких наручников, веревок и прочего. Рядом за столом сидела Зеленая Кепка и чистила пистолет.