Виталий Михайлов – Комната (страница 15)

— Это какая-то шутка?

— Нет, вовсе нет. Я пришел навестить свою тетю. Разве это преступление?

— Тогда скажите, как зовут вашу тетю.

— На листке все написано. У нее сложная фамилия, никак не могу запомнить.

Женщина протянула листок:

— Прочитайте. И скажите, как зовут вас, чтобы я могла сделать отметку в журнале посещений.

Если он начнет рассказывать, что не может запомнить ни одного имени, включая собственное, Привратник решит, что он сумасшедший. Или под кайфом. Он даже не мог назвать синдром, которым страдал, поскольку тот был невероятно редким и носил имя его лечащего врача. Вряд ли Привратник о нем слышала — ни о враче, ни о синдроме, существовавшем в единственном экземпляре. Ни о милосердии.

Вот черт. Придется навестить Пройдоху.

Здание редакции было огромным. Он зашел в прохладный вестибюль и направился к лифтам. Ему был нужен третий этаж и корреспондент по имени, а вернее, прозвищу Старый Пройдоха. Пройдохе было двадцать пять. Зная о его проблемах с именами, Пройдоха сам выбрал эту кличку. Про себя он называл его Грызуном из-за привычки постоянно грызть ногти или что угодно оказавшееся под рукой.

На столе Пройдохи не было ни одного карандаша или ручки, которые не испытали бы силу челюстей хозяина. То же касалось карандашей и ручек, одолженных коллегами — по невнимательности, незнанию или еще каким не поддающимся законам логики побуждениям. Одолженные ручки и карандаши всегда возвращались изгрызенными и часто не забирались, пополняя карандашницу Пройдохи, или оказывались в мусорном ведре.

Если бы Пройдоха был бобром, он был бы лучшим бобром на свете. Но и журналистом он слыл неплохим.

— Так что с тобой случилось? — спросил Пройдоха, берясь за новенький желтый карандаш и включая кнопку записи на диктофоне.

— Случилось, — сказал он, выключая диктофон. — Хоть на пять минут забудь, что ты журналист, и притворись нормальным человеком. И получишь отличный материал.

— И насколько отличный? — спросил Пройдоха, вгрызаясь в карандаш.

— Тебе понравится. Похищения детей.

— Что еще?

— Этого мало?

— Ну а от меня ты чего хочешь?

— Хочу, чтобы ты встретился с пациенткой дома престарелых «Зеленый луг». Вот имя. — Он протянул листок бумаги с каракулями Третьей. — Ты ведь корреспондент, у тебя даже удостоверение есть. Расспроси ее про рисунки. Она рисует двери, вернее, одну и ту же дверь. Разговор запиши на диктофон. А старшей медсестре наври что-нибудь, не мне тебя учить. Встретимся сегодня в закусочной…

— Постой, постой. Сегодня? Да у меня дел невпроворот!

— Поверь, оно того стоит. Встречаемся в закусочной «Коробка» в семь вечера.

— А как же твое похищение? ||||||||||||||| с ума сходит!

— Я с ней поговорю. А ты получишь свой эксклюзив. И все будут счастливы.

Пройдоха отсалютовал ему тем, что осталось от карандаша, и снял телефонную трубку.

До вечера он сидел в парке, в тени деревьев, чтобы никто из прохожих его не узнал и, чего доброго, не позвонил в полицию. Съел три протеиновых батончика, выпил полбутылки воды. Он выбрал закусочную «Коробка», потому что бывал там. И знал, сколько в «Коробке» дверей.

В шесть часов тридцать минут он уже сидел в закусочной. Пройдоха явился ровно в семь.

— Ну, узнал что-нибудь?

— Да пошел ты.

Пройдоха заказал стакан пива. Дождался, когда его принесут, и лишь тогда продолжил разговор. Цену себе набивает, что ли?

— С ||||||||||||||| поболтать не вышло, — сказал Пройдоха, делая глоток. — Я наплел старшей медсестре — кстати, конченая стерва, — будто я дальний родственник или типа того. Прессу она не любит. Сразу вижу таких. И знаешь? Мы уже писали про нее. Раздел «Долголетие». Есть, к моему стыду, у нас такая рубрика, ее ведет |||||||||||||||. Наверняка женщина рассказала очень мало. Ей уже за семьдесят. Думаю, все ответы нашей пациентки ||||||||||||||| выдумала сама, иначе статью не написать. Я пробовал разговорить женщину, только куда там. Она даже смотреть на меня не хотела.

Зато выглядела и впрямь молодо. На ее фоне остальные обитатели интерната — сплошные развалины. Вот вырезка из газеты.

Пройдоха толкнул к нему листок бумаги. С него смотрела женщина лет сорока пяти.

— Когда был сделан снимок?

— Два года назад. И вот, полюбуйся. Каждый день она рисует дверь, а старшая медсестра складывает рисунки в коробку.

На обычном бумажном листе была нарисована обычная дверь. Правда, очень старательно — в некоторых местах карандаш чуть не порвал бумагу. На двери был узор: листья и цветы.

— И что все это значит? — спросил Пройдоха.

— Выкладывай дальше, я знаю, ты бы не ушел так просто. И рисунок, скорее всего, краденый.

— Ее навещает племянник. Приносит фрукты, держит за руку, что-то шепчет.

— Ты проследил за ним?

— Из Пансионата он отправился по магазинам, а потом двинул к дому сто шестьдесят два. Все эти дома-развалины на Кленовой улице, которые стоят кучу денег, сам знаешь. Передал пакет с едой старухе и свалил в свою конуру. И где здесь сенсация?

— Нужно напечатать фото двери в газете, раздел «Объявления». Но только покрупнее.

— И сколько раз его публиковать?

— Пока кто-нибудь не откликнется. За это расскажу, как меня держали в Доме-без-дверей. Далеко не все попало в прессу.

— Ладно, будем печатать две недели.

— Месяц. На моей истории ты заработаешь куда больше. А теперь, будь добр, выключи диктофон, и давай поедим. Платишь, кстати, тоже ты.

Он бродил по улицам, пока не стемнело. Домой решил не соваться. Он и прежде пропадал на день или два. Но неделя… Если он сейчас вернется, его посадят под домашний арест до конца лета. И он упустит единственную ниточку, которая ведет к именам, а все усилия будут напрасны.

Он решил заночевать в парке. Выбрал дальнюю скамейку, поужинал двумя протеиновыми батончиками, выпил воды и лег, стараясь устроиться поудобнее. Рюкзак сунул под голову.

Сегодня ему приснилась отрубленная по локоть рука, поставленная в вазу, как цветок. Вода окрашивалась багрянцем, а рука была очень белой и словно выточенной из мрамора.

Проснулся он оттого, что его бесцеремонно тыкали палкой в живот. Он открыл глаза и увидел старушку с тростью.

— Просыпайтесь, молодой человек, — сказала она. — Спать в парках запрещено. Неужели вам некуда пойти?

Он покачал головой.

— А родители у вас есть?

Он покачал головой снова.

— Вы сбежали из сиротского приюта?

Теперь он кивнул. Говорить не хотелось, чего доброго, она начнет расспрашивать, как его зовут и всякое такое. Ну ее к черту.

Он поднялся со скамейки и закинул рюкзак на плечо.

— Подождите, — сказала старушка. — Наверное, в интернате с вами плохо обращались?

Новый кивок. Эта беседа стала его утомлять.

— Вы сбежали из интерната для… особенных детей?

Он не сразу понял, о чем это она. Кивнуть или покачать головой? Или сказать, что невежливо будить людей тростью?

— Наверное, вы не можете говорить? Но все слышите и понимаете. Совсем как мой племянник. Он тоже немой, но сестра и не подумала отказываться от него. Вы же не виноваты, что родились таким, верно?

Он кивнул.

— Знаете что, — сказала старушка. — Пойдемте ко мне домой. Я напою вас горячим чаем и приготовлю завтрак. Вы, должно быть, очень голодны?

Этот кивок был самым честным в его жизни.

Скоро он уже сидел на кухне и поглощал яичницу с жареными сосисками, запивая все горячим кофе. Он знал, что пожилые люди обожают поболтать, но с немым много не поговоришь, верно?