Виталий Мельников – Караван специального назначения (страница 4)

На следующее утро Чучин, изнывая от вынужденного безделья, бесцельно бродил по Бухаре. Пыльные лабиринты узких улочек старого города были выбелены солнцем настолько, что приходилось невольно щуриться даже в тени, чтобы защитить глаза от муторного и едкого, как дым, однообразия глинобитных стен и дувалов.

Ближе к центру стало оживленнее. Навстречу Ивану ушастый сонный ишак медленно тянул арбу, лениво поскрипывающую большими колесами, на которой восседал такой же сонный хозяин в выцветшей чалме и пестром стеганом халате. Женщина в черной парандже, легко придерживая на голове тяжелую корзину со снедью, вышла из-за угла дома, но, завидев Чучина, быстро повернула в другую сторону. Двое обнаженных по пояс юношей в шароварах, судя по тону о чем-то громко споря, толкали перед собой тяжелую тележку с глиняными горшками и блюдами.

За поворотом Ивана оглушило разноголосье толпы. Здесь, на центральной площади Регистан, не осталось и следа от того сонного оцепенения, в котором пребывал город. Чучин остановился перед лавкой, вдоль которой на длинной печи дымились, распространяя вокруг аромат горячих специй, котлы с пловом и шурпой. Иван только что плотно позавтракал в гарнизоне, но дразнящий запах зры[1] заставил его невольно проглотить слюну. И тут, неожиданно для себя, он увидел вчерашнего попутчика. Старик выглядел, свежим и бодрым — гордо подняв голову и не обращая внимания на окружающих, он неспешно шествовал через толпу.

Иван уже хотел было окликнуть Тахира, но в это время тот шагнул под натянутый на ивовые жерди навес из камышовой плетенки.

Два человека в одежде дервишей — остроконечных шапках с меховой оторочкой и сшитых из цветных лоскутков халатах, видимо, ждали старика. Они пили чай и по очереди курили чилим. Тахир кивнул им и сел рядом. Лицо одного из дервишей показалось Чучину знакомым.. Он внимательно присмотрелся к нему и узнал. Рябой крепыш, ехавший с ним в одном вагоне!

Явно чем-то обеспокоенный, рябой нервно вертел в руках чашку, сделанную из скорлупы кокосового ореха. Затем швырнул ее на землю и, энергично жестикулируя, начал что-то говорить Тахиру. Чучину показалось, что толстяк сейчас ударит старика. Но Тахир бросил на дервиша властный, полный презрения взгляд и, обронив какую-то фразу, не спеша поднялся. Рябой вдруг как-то сник, а Тахир, не оборачиваясь, вышел из-под навеса и, как и прежде, не спеша направился в сторону мечети, голубой с изумрудным отливом купол которой величественно вырисовывался на фоне безоблачного неба. Рябой толстяк дервиш растерянно смотрел вслед медленно удалявшейся фигуре старика. Затем повернулся к своему спутнику.

И тут кто-то потянул Чучина за рукав.

Перед ним стоял черноволосый парнишка в холщовой курточке без рукавов.

— Дяденька, вам сапоги, нужны? Хорошие. Из мягкой кожи. Выделка отличная. Загляденье.

Иван рассеянно покачал головой.

— Но ведь ваши-то совсем стоптались. У моего дяди лавка здесь рядом, два шага пройти, — не унимался мальчишка. — Совсем дешево отдаст — почти задаром.

Назойливость мальчишки вывела Ивана из задумчивости.

— Говорят тебе — не нужны мне сапоги. Отстань, — повысил он голос.

— Мне чего, я как лучше хотел, — обиженно засопел мальчишка и исчез.

Иван поискал глазами Тахира и наконец заметил его — старик подходил к минарету Мирхараб. Отсюда муэдзины пять раз в день созывали мусульман на молитву в мечеть Калян. Сложенный из обожженного кирпича, этот минарет был самым высоким и красивым во всем Туркестане. Иван прочитал недавно, что в средние века с этого минарета сбрасывали на каменную мостовую приговоренных к смерти.

Сцена, которую Чучин наблюдал на площади Регистан, насторожила его. Почему в вагоне Тахир притворился, что не знаком с толстяком? Почему он советовал Ивану остерегаться рябого? И кто этот странный толстяк? Зачем ему понадобилась комедия с переодеванием?

Чем больше Иван размышлял, тем больше склонялся к мысли, что все это неспроста. Он попытался припомнить детали разговора со стариком в поезде, но и они не помогали найти ответ. И теперь уже даже словоохотливость старика стала вызывать у Ивана подозрения.

Посоветоваться с командиром гарнизона? Но какими фактами Иван располагает? Чего доброго, засмеют… А может, рассказать обо всем как бы невзначай? А уж там видно будет…

Иван колебался до самого вечера, все никак не мог ни на что решиться. За ужином зашел разговор о последней крупной боевой операции — разгроме банды Усман-бека, остатки которой скрылись в Афганистане.

— Если бы не ребята Плетнева, всем нам была бы крышка, — окая, рассказывал худой долговязый красноармеец, для убедительности пристукивая по столу кулаком.

Услышав знакомую фамилию, Иван прислушался. А долговязый тем временем продолжал:

— Расположились мы на ночь в кишлаке. Ну, кишлак как кишлак, тихий такой… Да и встретили нас нормально — в дома пустили на ночь, накормили. Выставили часовых, собираемся уже спать ложиться. Вдруг вижу, Плетнев со своими ребятами о чем-то шушукается, — а их всего четверо было, чекистов-то. Пошептались — и быстро по домам разбрелись. Один заходит к нам — слово за слово, хозяина к столу приглашает, какие-то байки рассказывает, а сам, вижу, во все углы заглядывает. Потом шепчет мне: «Не спускай с хозяина глаз, я мигом». И пропал.

Красноармеец выдержал паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием, зачерпнул из своей миски небольшую картофелину, целиком отправил ее в рот и, тщательно прожевав, продолжил:

— Гляжу, возвращается он с Плетневым — и сразу к хозяину: признавайся, мол, куда настоящего хозяина подевал. Тот бормочет, что, мол, не понимаю, о чем речь, а Плетнев раз — и маузер у него из-под халата вытаскивает. «Хозяин» было рванулся, да куда там, скрутили мы его — тихо, без шума, а потом и остальных «хозяев» прибрали. А Плетнев объясняет — мне, говорит, сразу в глаза бросилось, что во всем кишлаке ни одного пацана или пацанки не видать. Ведь они — ночь-полночь — а обязательно бы сбежались, любопытные чертенята.

Красноармеец помрачнел и, отложив ложку, добавил:

— Мы потом всех в колодце нашли, за кишлаком — их там человек тридцать было, настоящих-то жителей. И стар и мал — все в одном колодце… Так и похоронили всех вместе…

Он достал кисет и, скрутив козью ножку, повернулся к Чучину:

— Дай, друг, огоньку.

— Извини, не курю, — развел руками Чучин, вдруг словно устыдившись, что в кармане спичек не оказалось.

— Ну а дальше-то что? — протягивая красноармейцу тлеющую самокрутку, нетерпеливо спросил сидящий напротив Ивана белобрысый парнишка с легким пушком над верхней губой.

— Дальше все просто, — прикурив, ответил долговязый. — Подняли мы над кишлаком зеленый флаг — условный знак, что с нами, мол, все покончено (это нам удалось у наших «хозяев» выведать), и утром, когда подошли основные силы басмачей, обложили их со всех сторон…

— А что, Плетнев сейчас в Бухаре? — поинтересовался Чучин, дослушав рассказ долговязого.

— Кто его знает, — пожал тот плечами. — Он мне не докладывает.

С комиссаром Бухарской ЧК Василием Плетневым Чучину приходилось встречаться не раз. Сын ссыльного народовольца, он в свое время не захотел возвращаться в Петербург, вступил в партию и посвятил себя подпольной борьбе в Туркестане. Опыт у Плетнева был огромный, все крупные среднеазиатские города знал как свой пять пальцев, а в Бухаре, вероятно, каждый дом.

Иван решил, что если кто-то и может дать ему совет в нынешней ситуации, то лучше Плетнева это никто не сделает.

БЫВШИЙ ЛЕТЧИК

— Вот, прочтите. Нашему человеку удалось получить это во дворце, — британский посланник в Афганистане Генри Доббс протянул подполковнику Вуллиту небольшой сложенный вдвое листок.

«Исходя из нашего желания по мере возможности способствовать развитию и процветанию дружественного Афганского государства, мы готовы оказывать ему на этом мирном поприще все содействие, какое в наших силах, — читал Вуллит. — Вы должны изучить нужды и потребности Афганистана и выяснить желания его правительства с тем, чтобы в развитие и в исполнение Русско-афганского договора мы могли оказывать ему посильное содействие в целях способствования его развитию и благосостоянию».

— Это инструкция министра Чичерина советскому послу в Кабуле, — пояснил Доббс — Для нас наступают не лучшие времена. И заметьте: чем ближе будут связи между Советами и Афганистаном, тем хуже придется нам с вами. В Лондоне успехов Москвы нам не простят. Они ведь не понимают всей сложности нашего положения, — добавил он и, откинувшись на подушки, устало закрыл глаза.

Они сидели в маленькой темной комнатушке захудалого караван-сарая на окраине афганской столицы. Стены помещения покрывали ветхие плетенки, на полу валялись циновки и пара грубошерстных, далеко не чистых ковриков.

— А вам, — неожиданно спросил Доббс, — не снятся по ночам самолеты? Или вы уже привыкли к жизни в этой дыре и не жалеете, что согласились на такую работу? Вам ведь и в авиации тоже неплохо платили.

— О нет, — усмехнулся Вуллит, — в этой, как вы выражаетесь, дыре, на самом краю земли, я узнал другую сторону жизни. Я даже не представляю теперь, что могу вернуться в Англию и снова преподавать в летной школе. — Подполковник аккуратно поправил чалму, взглянул на засаленные рукава своего халата и продолжал: — Я пошел в авиацию не из-за денег. Мне всегда нравилось рисковать. Мне надо знать, что моя судьба в моих руках, что все зависит от моего искусства и немного от удачи.