Виталий Мелентьев – Солнце над школой (страница 26)

Урок ботаники прошел так хорошо, что Альфред Петрович даже удивился:

— Просто подменили класс — такая тишина!

Но перед последним уроком началась буря. Первым влетел в класс наш вожатый Аркадий и предупредил, что после занятий будет внеочередной сбор отряда. Потом пришла Елена Ивановна и сказала, что после уроков состоится классное собрание. За ней явилась завуч и потребовала, чтобы мы не расходились — ей нужно выяснить ряд вопросов. Потом пришел директор, посмотрел на нас, вздохнул и, ничего не сказав, ушел.

После уроков мы долго сидели на своих местах и разговаривали шепотом, словно возле тяжелобольного. Наконец пришел Аркадий и предупредил, что сбор отряда переносится на завтра или послезавтра. За ним явилась завуч и сообщила, что она поговорит с нами завтра или послезавтра, как только выяснит ряд вопросов. Потом заглянула Елена Ивановна:

— Классного собрания не будет. Всем разойтись, а вам, пятерым — «гопкомпании», остаться.

В классе было необыкновенно просторно и гулко. Женя и Чеснык, сгорбившись, сидели на своих местах, а мы втроем втиснулись на одну парту, но даже не разговаривали, а просто вздыхали. И, хотя было очень тихо, мы не заметили, как вошел Дмитрий Алексеевич и сказал, чтобы завтра в школу пришли наши родители. Он сердито смотрел на нас, когда мы, стараясь не шуметь, собирали портфели, провел рукой по своим волнистым волосам, невесело усмехнулся и буркнул:

— Хотя… пусть пока не приходят.

Мы двинулись домой, не зная, хорошо обернулось дело или плохо.

Юра сказал:

— А ведь Алька деньги так и не принесла.

Ему никто не ответил: не до этого было. И я не обижался на Алю. Я радовался, что хоть мать пока не вызывают. Ясно, что ее вызовут, но всегда приятней, когда это делается не сразу.

Но оказалось, что мать все уже знала. И даже больше, чем я мог предполагать.

Когда я вошел и поздоровался с ней, она молча протянула мне бумажку, в которой были завернуты сорок пять рублей и корешок перевода. Я спросил:

— Это Алька принесла?

— Нет! — покачала головой мать. — Это принесла ее мама.

Никогда я еще не видел свою мать такой. Нет, она не плакала — она была просто осунувшейся и страшно усталой. Никаких слов я не находил, и мы долго молчали.

Потом мать сказала:

— Ты уже не маленький, Алик, и я должна сказать тебе правду. Дядя Миша, который прислал тебе деньги, — это отец Алевтины Петровой. Понимаешь?

Я ничего не понимал, потому что никакой Алевтины не знал.

— Ты не понимаешь меня? Ну — Али Петровой.

Я, должно быть, дернулся, потому что мать устало подняла руку:

— Подожди. Он поступил очень нехорошо, потому что бросил не только Алю, но и ее младших братишек. Словом, сбежал от семьи. Понимаешь? (Честно говоря, в ту минуту я еще ничего не понимал, хотя почему-то обрадовался, что дядя Миша — Алин отец.) Так вот, Алина мама увидела этот перевод у дочери, сразу узнала почерк дяди Миши и принесла перевод мне. Аля рассказала ей все, что знала. Потом… я должна сказать тебе об этом, ты не маленький… она наговорила мне очень много неприятных вещей. Но я не обижаюсь на нее, потому что знаю — ей очень тяжело. И ей и Але. Понимаешь?

— Да, мама. Но ведь я могу рассказать ей, как все было. Она… она просто не имела права обижать тебя. Ведь ты же не знаешь ни дядю Мишу, ни то, как все это получилось.

— Правильно. Но ей об этом сейчас рассказывать не к чему. Ты расскажи мне, как познакомился с дядей Мишей и почему он прислал тебе деньги.

Все свалилось как-то сразу. В эту минуту я не мог как следует ни в чем разобраться, а мама была так не похожа на себя, что я вдруг… Ну, в общем, чего теперь скрывать: я разревелся и постепенно рассказал ей о своем решении уехать на Дальний Восток. А она… она стояла все так же ровно и строго смотрела на меня странным, тяжелым взглядом.

— Может быть, ты и прав… — наконец глухо сказала она. — Может быть, я и не должна была уезжать с Востока… Но мне, Алик, тогда было очень тяжело. И я сдалась. А выходит, я не имела права сдаваться, потому что, даже мертвый, отец нужен тебе. Что ж… давай сделаем так. Я уволюсь с работы, и мы поедем жить в наш старый гарнизон. Хорошо?

Я никогда не думал, что она может так решить, и жалел ее. Но заговорил я о другом. Я сказал, что все равно отомщу Алиной матери.

— Ты не смеешь этого говорить, — ответила мать все так же ровно и спокойно. — Ты сам во всем виноват. Ты подумай, сколько горя ты причинил всем — и из-за чего? Из-за своей слабости, из-за того, что не говорил правду. Пусть самую горькую, самую противную, но правду. Разве я не смогла бы уплатить твой долг? Разве я не смогла бы помочь тебе в остальном? Ведь когда ты пожалел того противного старика спекулянта, я же не спорила с тобой, хотя и не одобряла тебя. Подумай над всем этим как следует. А сейчас я тебя прошу только об одном: никому ничего не говори о том, что у нас была Алина мать. Я верю, что все выяснится, и тогда ей самой будет неудобно.

Конечно, я пообещался молчать и всю ночь думал, стараясь разобраться в происшедшем. Честно вспоминал все события, критиковал себя, но все-таки получилось так, что все мои несчастья начались с маленького — с того, что я проигрался в «орла». Вернее, потому, что потерялся счастливый пятак, а может быть… Так я и не додумал до конца — заснул.

Глава 25. Экскурсия на завод

Занятия в школе шли своим чередом, и все делали вид, будто ничего не произошло. Мы молчим, и учителя молчат. Только Елена Ивановна сказала мне как-то:

— Что ты мне все в глаза заглядываешь? Ты лучше на себя посмотри. Ведь хороший ты, в общем, парень, а вечно попадаешь в какие-нибудь глупые истории…

С этого дня я старался не смотреть на учителей.

После истории с переводом я не разговаривал с Луной. Да и она сама все делала так, чтобы не столкнуться со мной даже случайно. Смешно: учимся в одном классе, а получается так, будто живем в разных городах. Но я все равно был тверд и даже виду не показывал, что у меня опять неприятности.

— Сбор отряда проведем по плану, — сказал как-то Аркадий. — А в плане — экскурсия на завод.

На экскурсию мы собрались в половине восьмого утра. С непривычки все зевали, а у Жени Маркова правая щека была в рубцах от подушки — видно, чуть не проспал. На завод приехали в разгар работы. Нам дали провожатого, и мы пошли по цехам.

Это было удивительно здорово и очень интересно! Особенно у мартенов. И в бандажном. Да и на трубопрокатных станах. Словом — везде. Видно, Иван Харитонович правильно говорил, что настоящие рабочие имеют дело с горячим металлом.

Мы видели, как в мартен заваливают железный лом. Только здесь этот лом называют ломью, потому что лом — это такой железный толстый прут, острый на конце, которым скалывают лед или долбят землю. А ломь, оказывается, — это металлические обломки.

Когда ломь смешивают со всякими добавками, получается шихта. Так вот эту самую шихту вначале ссыпают в такие большие железные ящики и ставят на стеллажи. А перед мартеновскими печами ездит завалочная машина с хоботом. Этим хоботом она берет ящик с шихтой, просовывает его в пышущее огнем окно печи, там переворачивает и уже пустым опять ставит на стеллаж. Не машина, а умный слон.

Сталевары и их подручные лопатами швыряют в печь всякий камень — известняк, доломит, марганец. И все эти камни называются флюсами. Просто удивительно: когда щеку раздует — флюс, и когда в мартеновскую печь, как в кастрюлю, кидают всякие приправы — тоже, оказывается, флюс!

Тут случилось интересное дело. Один сталевар так увлекся, показывая нам свою печь, что забыл следить за ней.

А мастер ему кричит:

— Гречихин, капли поплыли!

Сталевар бросился к печи. Мы — за ним. Но ведь в печь, как и на солнце, не взглянешь. Сталевары смотрят туда через такие синие очки или стеклышки. Нам тоже дали очки, и я сам увидел, что на самом верху свода печи висят большие светло-розовые капли. Оказывается, это оплавлялся кирпич. Специальный огнеупорный кирпич — а плавится, как лед, потому что температура в печи бывает около двух тысяч градусов. И только она станет повышаться больше чем нужно, как на своде показываются кирпичные капли. Если недоглядеть вовремя, можно сжечь свод и вывести печь из строя. И вот что интересно: кругом масса приборов, а сталевару все равно нужно следить за печью не только по приборам, но еще и своими глазами.

А что сказать о шихте и флюсе? Они быстро расплавляются в этой адской печи и начинают кипеть — пузырями, будто молоко. Жалко, что мы не посмотрели, как выпускается сталь, — плавка заканчивается через несколько часов после завалки шихты в печь. Но зато мы видели, как из металлических форм — изложниц — вынимали слитки стали и передавали в другие печи. Там их снова раскаливали и специальным краном подавали на гидравлический пресс.

Вот махина!

Стоит ему только нажать на раскаленный слиток, как тот превращается в плюшку. Потом прессовщики подкладывают особые формы, и пресс делает в плюшке дыру — получается бублик. Этот стальной неровный бублик подается на бандажный стан.

Стан ничего особенного собой не представляет — просто три колеса. Два вращаются и движутся в разные стороны, а одно стоит на месте. Те колеса, что движутся, растягивают толстенный стальной бублик. Он тоже крутится и постепенно становится сначала темно-розовым, потом вишневым и, наконец, багровым. Пока меняются эти цвета, бублик все растягивается, делается тоньше и наконец превращается в ровную, красивую, с кантиком на краях баранку. Теперь эта баранка называется уже бандажом. Потом, на другом заводе, в него вставят спицы, и бандаж станет вагонным колесом.