Виталий Луговой – По следу диверсанта. За час до рассвета (страница 10)
Юра выстрелил по врагам, снующим между уничтоженной техникой в центре моста и наконец увидел еле живого Суханова.
– Ванька! Ты чего это, Вань?!
Сержант пригнулся и бросился к умирающему товарищу. Когда он добрался до него, то понял, что жить Ивану осталось не больше пары минут.
– Ну как же так, Ванька?! Ну как же так! – кричал Юра, держа его на руках.
Пуля попала ему в грудь, Луговой разорвал гимнастерку на раненом бойце и увидел, как из груди, со стороны левого легкого толчками выливается кровь. Иван закашлял, из уголка рта потекла красная струйка.
– Мама… как больно… мамочка, – прохрипел Суханов.
– Держись, Ваня, ты только держись, все будет хорошо, – Луговой крепко зажал рану, чтоб хоть немного приостановить кровотечение.
– Я смог, Юра…не струсил… я не струсил.
– Ты молодец, Ванька, только не умирай! В госпиталь поедешь, подлечишься и как новый будешь, на свадьбе еще у тебя погуляем, Вань! – Луговой держал ладони на ране, но кровь продолжала выливаться сквозь его дрожащие пальцы. – Ты только держись…
Суханов начал бледнеть, рана была смертельная, и сержант это понимал.
– Не бросайте меня тут, – Иван смотрел в глаза Луговому, из его рта с кашлем вытекала кровь.
– Не говори глупости, все будет в порядке, держись!
Суханов с трудом дышал, Юрий видел, с какой болью давался каждый вздох его смертельно раненому товарищу. Луговому вдруг впервые стало страшно. Страшно по-настоящему. Страшно до дрожи, до крика, страшно так, что хотелось бросить все и бежать без оглядки как можно дальше, пока ноги не сотрутся в кровь. В этот самый момент, он увидел войну во всей ее ужасающей красе. Держа на руках Ивана, он понял, что она оказалась не такой романтичной, как ее описывали в книгах и фильме про бравого красного командира Чапая, который он посмотрел незадолго до армии.
– Не умирай, Ваня, – Луговой держал голову Ивана, а на глазах проступили слезы, – все будет хорошо, ты только не умирай!
– Прощайте, братцы, – прохрипел из последних сил Суханов и вдруг… улыбнулся, – а хорошо как…дома… у своих… хорошо… – Иван сделал последних вздох и обмяк.
Сержант смотрел на убитого. Ещё какую-то минуту назад он был жив, шёл в атаку рядом с ним, дрался с врагом и не боялся. А теперь его нет, как и всей его роты, которая полегла от рук немецкого пилота. Остался только он и раненый Саня Соколов, который прикрывал атакующих огнём из снайперской винтовки. Только сейчас до Юры начало доходить, что же это такое… война.
– Сержант, вы откуда взялись? – к Луговому подбежал политрук Бойко.
Два с половиной года он прослужил с теми бойцами, которые остались лежать возле тех машин. Два с половиной года он видел их светлые лица, общался с ними, с кем-то успел подружиться, ходил с ними в наряды на границу и просто отдыхал вечерами, сидя в беседке у казармы и слушая рассказы о том, как они начнут жить после демобилизации. А теперь они все мертвы. Кто-то хотел пойти учиться в техникум, кто-то планировал устроиться на хорошую достойную работу, у двоих парней даже успели родиться дети, кого-то ждала невеста, и они собирались пожениться после возвращения. Молодые ребята, многим не было и двадцати лет, впереди которых ждала целая жизнь, в одну секунду погибли под вражескими бомбами, так и не взяв на руки своих детей и не увидев счастливые лица матерей. А всегда веселый Ваня, который не мог и пяти минут продержаться, не ляпнув какой-нибудь дурацкой шутки, заставляя свой взвод надрывать со смеху животы и вечно получавший за это наряды по кухне. Ваня, который еще вчера хвастался в беседке, как после армии вернется к себе в Ленинград и пойдет работать в уголовный розыск, чьи россказни никто не воспринимал всерьез, лишь подшучивали над ним – сейчас лежал с простреленной грудью на руках Юры и смотрел стеклянными глазами, в которых только что погас яркий луч его жизни и смотрел в летнее Молдавское небо.
– Сержант? Да очнись ты! – политрук ударил Лугового по щеке и привел его в чувство.
Юра оторвал взгляд от мертвого Суханова и взглянул на политрука.
– Вы кто такие и как тут оказались? – повторил вопрос Бойко.
– На подмогу ехали из комендатуры, нас самолёт обстрелял, все погибли кроме нас троих, по дороге ребята с 10-й заставы присоединились. Так и дошли сюда, встретили Михалькова, а дальше вы все видели.
Политрук протянул ладонь к лицу Ивана и закрыл ему веки.
– Вы молодцы, вовремя успели.
Юрий кивнул в ответ. Враг снова начал атаку, под интенсивным артиллерийским огнём штурмовые подразделения румын начали наступать на мост.
Пограничники понесли серьёзные потери, от заставы осталось 14 человек, двое были ранены, один тяжело. Патроны подходили к концу. Но враг выбит с помещений заставы и отброшен за территорию границы, а застава заняла свои прежние позиции.
До вечера 22 июня противник ещё два раза пытался перейти границу и все два раза отбрасывался обратно. Подкрепление, в том числе и машины с боеприпасами, не могли приблизиться к обороняющейся заставе из-за вражеской артиллерии, которая уничтожила спешащий на помощь резервный корпус кавалеристов и машины с боеприпасами. Лишь одной полуторке к ночи удалось прорваться к пограничникам и пополнить им боезапас. К исходу дня 22 июня 5-я застава успешно отразила 11 атак противника и удержала свои позиции.
Глава 5. Прутский рубеж
23 июня 1941 года,
7 часов 20 минут.
Участок 5-й заставы Кагульского погранотряда.
Рассвет. Земля просыпается. Уже слышно пение птиц в лесу за Прутом. Над рекой гуляет прохладный утренний ветерок и приятно обдувает лицо. В эти редкие минуты затишья начинает казаться, что нет никакой войны. Всего этого не было, а прошедшие сутки кромешного ада, огня, боли, страха и смертей были всего лишь сном. Страшным кошмарным сном. Уже скоро дневальный подаст команду: «Подъём» и начнётся привычный день на заставе, а к вечеру уйдем нести дежурство на границе. Не такой я представлял себе войну. Ох, не такой. Все это оказалось гораздо страшнее, чем в кино про бравого красного командира и сейчас мне хочется лишь одного – выбраться отсюда живым и снова увидеть маму. Мама, мамочка, как же ты там, наверное, думаешь уже бог весть что, волнуешься за меня. Внутри словно что-то перевернулось. Из головы не выходят его глаза, полные боли. Жалко их всех, жалко парней, но больно только за него. Он умирал у меня на руках, а я ничем, чёрт возьми, ничем не мог помочь ему. Зачем я тогда ударил его… Прости. Прости меня, Ваня.
Луговой открыл глаза. Усталость и стресс за прошедшие сутки вымотали его, но пограничник не смог сомкнуть глаз. Румыны прекратили наступление и начали перегруппировку и редко постреливали в противоположную сторону.
Их осталась всего горстка. Горстка бойцов, вставших стеной между Гитлеровской военной машиной и своей Родиной. Вымотанные интенсивными артиллерийскими обстрелами и постоянными атаками врага в попытках снова прорваться на нашу территорию, пограничники верили, что вот-вот подойдут резервы, и Красная Армия погонит неприятеля прочь от наших рубежей. Они ещё не знали, что на других участках государственной границы немецкие войска прорвали оборону и продвинулись вглубь советской территории на десятки километров. Но Молдавский округ держался. Держался и ждал помощи, которая так к ним и не придет. Но своевременное, грамотное управление и организация округом позволили грамотно встретить и отбросить неприятеля обратно на его территорию.
Юра поднялся и, взяв винтовку, пригнувшись, двинулся к позиции, где укрылся его друг Александр Соколов. Обходя дремавших бойцов, взгляд Лугового то и дело натыкался на мёртвых боевых товарищей. Юрий пытался отыскать глазами тело Суханова, но его, как и многих других павших ещё вчера, оттащили от предмостовых позиций и сложили в ближайшей воронке. Он просил не бросать его здесь. В памяти возник образ умирающего на его руках Ивана и его последние слова.
– Не брошу, Ваня, – шептал Луговой, пробираясь через окоп, – я не брошу тебя тут.
Соколов нашёлся не сразу. Удобно примостившись в воронке за поваленным от взрыва деревом, новоявленный снайпер следил за вражеским берегом через оптический прицел. Аккуратно подобравшись к нему, Юра высунул винтовку и посмотрел на друга.
– Как твоя нога? – спросил он.
– Лучше, передвигаться уже могу самостоятельно, – ответил Сашок, не отрываясь от прицела, – меня санинструктор здешний подлатал немного. Кстати спасибо тебе, что рану отчистил, а то ноге точно бы кирдык случился.
Юрий одобрительно кивнул и повернулся на спину.
– Как ты, Юра? Скверно выглядишь.
– Все в порядке, только Суханов из головы не выходит.
– Ты ничего не мог сделать, ранение было смертельным, ты же понимаешь это не хуже меня.
– Да, понимаю, – ответил Луговой, смотря в небо пустыми глазами.
– Ты ни в чем не виноват, опомнись уже, наконец.
– Он ведь у меня на руках, понимаешь… – резко повернулся к другу Луговой, – у меня на руках умирал…
– Это война, Юра, здесь умирают и убивают, – злостно ответил Соколов, – возьми себя в руки, товарищ младший сержант!
Повисло тяжелое молчание. Двадцать минут бойцы молча наблюдали за рекой, не произнеся ни слова. Минут через пять появился Мыкола Рудко. Под вечер в перестрелке его слегка зацепило, на руке выше локтя красовалась пропитавшаяся кровью повязка.