Виталий Краснер – Странники поневоле (страница 2)

Попив, Марийка снова откинулась на подушки и заснула, а Кавуниха все ходила по дому, поглядывая в окна и прислушиваясь к каждому шороху. Где-то на селе забрехали собаки, потом успокоились, и опять наступила тишина. Ни звука не доносилось из ночной темноты.

А Кавун с Василем в это время с двух сторон подошли к панской усадьбе, позволив собакам кинуться к ним. Стоя за изгородью, они кидали им куски мяса, сдобренные сон-травой. Вскоре собаки успокоились, перестали лаять и заснули. Подождав еще немного, пока сон сморит и сторожей, Кавун с Василем пробрались во двор и, потихоньку подперев бревном входную дверь, стали большими охапками таскать сено из стога, стоявшего на хозяйском дворе возле конюшни. Обложив дом со всех сторон сеном, больше всего навалив его на крыльцо и под окна, они зашли с двух сторон и одновременно подожгли сено. Когда огонь, потрескивая, пополз красными языками по соломе, оба кинулись со двора. Уже подбегая к своему дому, они увидели, как огненным сполохом вспыхнул панский дом. Залаяли собаки во дворах, стали выбегать люди, но было уже поздно. Дом горел, как яркий факел, и потушить его было невозможно…

Наутро приехал исправник с полицейскими. Долго искать поджигателей не пришлось. Все село знало, что учинил паныч с Марийкой, да Кавун с Василем и не отпирались. Как пришли их забирать, заголосили Кавуниха с Марийкой, да так, что мальчишки, не выдержав, тоже заревели в голос. Поморщившись, исправник махнул полицейским: «Выводи!» Вышел из дому и сел в тарантас, готовясь уезжать. Обмерла Марийка, упала посреди хаты, а Кавуниха кинулась к исправнику, стала целовать его пыльные сапоги, умоляла не увозить мужа и зятя. Брезгливо дернув ногой, исправник бросил ей в лицо:

– Дома по ночам надо было мужа держать, а теперь выходит, они оба злодеи и убивцы. Так что плачет по ним долгая каторга.

– Так за Марийку же они это сделали. Вы же знаете, что сотворил с ней паныч.

– Ну и радовалась бы, что понравилась пану, так она еще и мужу нажаловалась, на преступление толкнула его, – цинично сказал исправник и хохотнул. – Вот баба дурная, счастья своего не поняла. Поехали!

Он ткнул кулаком солдата, сидящего на козлах, а тот полосонул кнутом по спинам лошадей так, что тарантас резко дернулся с места и Кавуниха, не удержавшись, упала лицом в дорожную пыль. Следом за ними тронулась подвода, в которую посадили старого Кавуна с Василем, связав им руки, как злодеям. Четверо конных полицейских с шашками наголо поехали следом.

Когда стих топот копыт и улеглась пыль, поднялась Кавуниха с земли и, сопровождаемая сочувствующими взглядами односельчан, побрела в дом. Марийка лежала посреди комнаты, а мальчишки сидели рядом и плакали в два голоса. Кавуниха принесла ковшик воды, брызнула Марийке в лицо. Та, очнувшись, посмотрела долгим взглядом вокруг, приподнялась, встала и медленно прошла за занавеску на свою половину. Упав на кровать, она тихо завыла, запричитала. Кавуниха, обняв внуков, уселась на лавку и задумалась тяжелой долгой думой. Никитка с Матюшей сидели тихо, прижавшись к бабушке. Они не видели ночного пожара и в свои восемь-девять лет не понимали, почему солдаты, связав руки отцу и деду, увезли их куда-то.

– Баб, – допытывался Никитка, – а куда татка с дидом поихали? Они скоро вернутся?

Старая Кавуниха только вздыхала молча. Она сама не знала, что теперь будет с ее мужем и зятем. Что ждет их? Как прожить-то без мужиков? Засудят ведь их теперь.

Подождав день-другой, Марийка поехала в город, узнать, что с отцом и мужем. Тюрьму она нашла быстро, всем было известно в городе это мрачное здание, а вот узнать что-либо о своих мужиках удалось не сразу. Оказалось, что тюрьма переполнена арестованными, ждущими суда, и таких, как она, пытающихся узнать что-нибудь о своих близких, было много. Записавшись на очередь к следователю, она три дня ждала, пока наконец-то попала на прием. Но ничего утешительного не узнала. Следователь сказал, что суд состоится не раньше чем через месяц.

Вернувшись домой, Марийка старалась работой заглушить душевную боль. Кое-как дождалась, чтобы через месяц снова поехать в город, надеясь хоть что-нибудь узнать и увидеться с Василем. Но оказалось, что суд уже состоялся, и отца с мужем отправили по этапу куда-то в Сибирь. А присудили им обоим по пятнадцать лет: из них по пять лет каторжных работ и по десять лет ссылки.

Вся почерневшая от горя, сгорбленная, как старушка, вышла Марийка из тюрьмы и тихо побрела через город на тракт, что вел в ее село. Пройдя немного, она не услышала, как ее догнала подвода и только окрик: «Эй, тетка, далече идешь?» – остановил ее.

– Домой, дядько Панас, – ответила Марийка, узнав соседа.

Приглядевшись, Панас еле узнал ее.

– Марийка, ты ли это? – удивленно произнес он. – Что, плохие вести о Василе и батьке? – Марийка молча кивнула. – Ну, садись на подводу, вместе и доедем.

Сперва ехали молча. Марийка сидела, погруженная в свои горестные думы. Дядька Панас, не выдержав, спросил ее:

– Ну, что тебе сказали про батьку с Василем?

– Угнали их, дядько, угнали по этапу, – еле выговорила Марийка и расплакалась.

– Надолго их… это самое… осудили?

– Надолго, дядько Панас, ой, надолго, – сквозь слезы проговорила Марийка. – По пятнадцать лет им дали. Ой, не увижу я больше ни своего Василя, ни батька! Ой, горе мне, горе! Как жить-то теперь, дядько Панас? – Она разрыдалась еще сильней.

– Да-а, – протянул Панас. – Тяжко тебе будет с двумя детишками.

– Как я без Василя буду? – Она подняла на него свои заплаканные глаза.

– Крепись, Марийка, надо жить хотя бы ради детишек своих. Ты должна поднять их. – Панас замолчал надолго. Он понимал, как тяжело будет одной без мужа вырастить двоих детей. Сколько таких вдов с детишками маются на селе, а пятнадцать лет сроку – это уже почти вдова. Но он не стал ничего говорить ей, а только, когда приехали в село, сказал: – Крепись, Марийка, ты еще молодая, дождешься своего Василя. А он вернется и посмотрит, каких ты сыновей вырастила. Ты только жди его, он вернется. Ну а если что, тяжело будет, то приходи, я подмогну всегда.

Попрощавшись с дядькой Панасом, Марийка поблагодарила его за то, что подвез до села, да за доброе слово. Когда она вошла в дом, то увидела три пары глаз, напряженно с надеждой смотревших на нее. Мать все поняла без слов и заплакала.

– Слезами горю не поможешь, – вздохнула Марийка. – Надо жить, растить детей и ждать Василя с батькой…

Пока шли этапом по украинским землям, еще не так тяжко было на душе у Василя. Не было еще чувства оторванности от дома и той бескрайней тоски, от которой хотелось выть по-волчьи. Вдоль дорог, по которым гнали осужденных, тянулись села и хутора, с такими же белыми хатками-мазанками, крытыми соломой, что и у них. В города этап не заводили, потому что все арестанты шли в цепях, и вся эта масса людей гремела и бряцала железом, задолго предупреждая о своем появлении. Хоть и числились все они злодеями, ворами и убийцами, но народ в селах выходил к дороге, чтобы подать этапникам то каравай хлеба, то шмат сала или еще чего-нибудь съестного. Охрана не припятствовала этому, потому что тех нескольких копеек в день, что выдавалось на каждого арестанта, на пропитание не хватало, и многие, обессилев от голода, еле передвигали ноги.

Василь видел, что ему, молодому, намного легче, чем тестю, и как мог помогал старому Кавуну. Так и дошли они до «железки», где им на время сняли кандалы, чтобы сводить в баню, а потом опять заковали и, посадив в арестантский вагон, повезли в Сибирь. И вот тут, глядя на унылый пейзаж за узким зарешеченным окошком арестантского вагона, Василь загрустил, затосковал, чувствуя, как с каждым перестуком колес на стыках рельс он все дальше и дальше удаляется от родной земли, от Марийки с детишками.

Всю дорогу Василя мучил вопрос – правильно ли он поступил, взяв грех на душу, пойдя на убийство? Но, вспомнив, что сотворил панский сынок с его женой, гнал прочь все сомнения. Он еще не знал, что его небольшой бунт был маленькой искоркой в том пожаре крестьянских выступлений против помещиков, развернувшихся на Украине весной и летом 1903 года, когда крестьяне, доведенные до отчаяния нищетой, захватывали помещичьи земли, поджигали имения, забирали скот и хлеб. В этих волнениях приняли участие свыше ста пятидесяти тысяч крестьян, и только с помощью войск удалось их подавить.

Когда прибыли в Иркутск, оказалось, что предстояло Василю с Кавуном отбывать каторгу не в Сибири, а еще дальше, где-то в Забайкалье. И повезли их в такую даль, в такие неведомые земли, о которых Василь сроду не слыхивал.

Старый Кавун совсем сник, услышав, что повезут еще дальше. Он знал, что вряд ли вернется из ссылки, годы не те. А Василь, понимая, что пятнадцать лет – срок немалый, все равно надеялся, что когда-нибудь вернется домой. Его больше беспокоило, как там Марийка проживет эти годы, как одна поднимет двух сыновей. Выдержит ли? Кто побережет ее теперь? За этими думами он забывал о себе. Василю было все равно, куда его повезут и где ему предстоит отрабатывать каторгу. В свои тридцать восемь лет, полный здоровья и сил, он был уверен, что выдержит любые тяготы каторжного пути и дождется того дня, когда поедет по этой же дороге назад, к Марийке и детям.