Виталий Конеев – Я, Иосиф Прекрасный (страница 25)
Адмирал дрожащими руками сорвал с шеи лепёшки наград, потом стянул тяжёлый панцирь, сбросил одежду и отступил к борту судна, громовым, властным голосом хрипя:
– Вперёд! Вы не мужчины! Отступаете перед бабой! Это говорю вам я, сильный, крупный мужчина!
Его хрен мелко дрожал.
На палубе уже было более тридцати матросов, а они отступали перед женщиной, потому что никогда не были в бою, потому что боялись смерти. А смерть летела им в лицо. И они в страхе, крича, отпрыгивали назад, запинались, и в последний момент своей жизни видели свирепый короткий замах меча, а потом наступало небытие.
Голый адмирал уже находился по другую сторону борта, висел на нём, готовый в любое мгновенье прыгнуть в море, забыв, что он не умел плавать, продолжал осипшим голосом руководить боем.
– Что вы творите?! С одной бабой не можете справиться! Всем наверх!
Палуба наполнилась гребцами, и тогда Агриппина пробилась к борту и бросилась в море. Но даже в это напряжённый момент рассудок не покинул её. И она, погрузившись в воду, прошла под плоским днищем корабля на другую его сторону, так как матросы могли расстрелять её из луков. И они стояли у борта, и ждали, когда Августина появится над водой. Она в это время тихо плыла к берегу.
Когда в пиршественный зал, заламывая над головой руки, вбежал голый с одной набедренной повязкой адмирал, все вскочили на ноги.
– Ты почему голый? – спросил Нерон, растерянно глядя на адмирала и предчувствуя беду.
– Всё утонуло… Я потерял… о, боги! Все награды!
– А мать?! – закричал Нерон. – Ты утопил!?
– Нет. Она… – Никита в полной растерянности развёл руками в стороны. – Она убила девять матросов и исчезла.
В зале наступила тишина. И в этой тишине стал звучать странный звук. Это стучали зубы Нерона. Он мысленно видел, как его мать, возглавив рабов, народ, шла сюда, на императорскую виллу, чтобы наказать его за попытку убийства матери. Он видел, как его вниз головой сунули в мешок, где уже сидели обезьяна, собака, петух и змея. А потом живой, но уже покусанный зверями, Нерон полетел со скалы в море.
Кто-то рядом с императором пронзительно завопил, оглушая Нерона криком.
– Замолчи, не мешай мне думать! – Крикнул озлоблённо Нерон и догадался, что в зале кричать мог только он.
Вновь наступила тишина. Все услышали далёкий топот бежавшего человека. Звук приближался. У Нерона затряслась голова. Он сжал её руками. Попятился, когда в зале появился Агерин – вольноотпущенник матери.
– Август, с ней всё в порядке. Божественная мать просила передать тебе, что не сможет завтра принять тебя.
Нерон быстро вопросительно взглянул на Сенеку, продолжая держать голову руками. Тот тихо ответил:
– Обвини мать в покушении на тебя.
Нерон облегчённо вздохнул, прыжком метнулся к центуриону, вырвал меч из ножен, сильно метнул его к ногам улыбавшегося Агерина и закричал:
– Мать послала ко мне убийцу! Уничтожьте его!
У Агерина от изумления расширились глаза. Он не успел сказать ни слова, как пронзённый мечами преторианцев повалился на пол. Нерон взял Сенеку под руку и отвёл его в сторону от потрясённых событиями людей.
– Говори, что делать.
– Нужно подумать.
– Нет. В любую секунду она может захватить власть.
– Тогда остаётся одно: убийство. Но смогут ли преторианцы убить Августину? Ведь они связаны клятвой.
– Смогут! – громовым, властным голосом ответил Нерон, вновь играя роль, и повернулся к голому адмиралу. – Возьми декурию преторианцев. Нет. Десять центурионов. И убей Августину. Если ты второй раз не выполнишь мой приказ, то полетишь в воду искать свои награды. Тегеллин, на дорогу. Если сюда едет Поппея, останови. Не остановишь, тоже будешь искать в воде награды.
Они не знали логику женщин. Агриппина получила жестокий предметный урок от сына и решила отступить от власти навсегда. Но было уже поздно. Сын не знал свою мать.
По-прежнему в набедренной повязке адмирал вскочил на коня, взяв с собой кроме центурионов кормчего Прокула, тоже бывшего раба Агриппины, он тоже люто ненавидел её, который сам вызвался помочь Никите в его деле.
Маленькая группа всадников адмирала вихрем умчалась в темноту. Вторая группа с Тегеллином во главе, более многочисленная, поскакала навстречу Сабине Поппее.
На каменный двор виллы с грохотом въехала повозка. Из неё вышли три патриция, они же сенаторы и друзья Нерона – Отон, Афраний и Сцевин. Сцевин держал в левой руке свастику. Под тогой на отвислом животе у него был спрятан кинжал, который Сцевин освятил в храме Благополучия и Плодородия. Там же он получил от жреца свастику, символ храма.
Когда они трое ехали по прекрасной ровной дороге, ехали с комфортом, возлежали на походных ложах и кушали индийскую и китайскую пищу, то неторопливо обсуждали возможность убийства Нерона в эту ночь.
После очередного рыганья прямо на дорогу, Сцевин, чтобы прийти в себя, держал свастику на кинжале. Потом снова ел, открывал люк в днище повозки, ложился, совал себе в рот перо и извергал пищу на каменные плиты. Отон и Афраний разражались гневными и модными длинными речами, порицавшими Нерона, восхваляли со слезой умиления божественную мать, которая покровительствовала трём сенаторам.
Нерон ходил по пиршественному залу среди стоявших людей, увидел трёх сенаторов и направился к ним.
– Я приказал убить мать, – сказал он и настороженно вгляделся в лица друзей.
Те одобрительно закивали головами, ударили в ладоши. Сцевин сокрушённо покачал головой.
– Не понимаю, Август, почему ты так долго терпел свою мать.
Они трое стояли полукругом перед Нероном, а за ним, за его спиной в полушаге находились другие заговорщики – префект Фений Руф и военный трибун Субрий Флав. Все центурионы, а рядовые ускакали вместе с Тегеллином, были заговорщиками. Смотрели на командира. Тот оцепенелый, смотрел на красную шею императора и чувствовал в ногах и руках слабость.
В зале установилась тишина. Все знали о заговоре Гнея Пизона. Ждали. Император ни о чём не догадывался, ничего не чувствовал, потому что все его мысли были заняты ожиданием известий от убийц матери.
– А что там Гней Пизон? – спросил император. – У него восстановилось лицо?
– Нет, Август, – ответил Отон и, зная какой ответ мог понравиться Нерону, добавил, смеясь: – Врачи говорят, что он уже никогда не сможет играть на сцене.
– Это хорошо, – с удовольствием протянул Нерон, глядя на песочные часы.
– Но это не всё, Август, – сказал Отон с нарочитым огорчённым вздохом. – Поппея развелась со мной…
– Это хорошо.
– Она соединилась с другим, с тем, который ударил тебя.
– Это хорошо, – протянул Нерон, мысленно подсчитывая необходимое для группы Никиты время, чтобы добраться до виллы Агриппины и убить её, он встрепенулся и устремил взгляд на Отона: – Что ты сказал?
– Она соединилась с тем, который ударил тебя вчера. – Отон, смеясь, посмотрел на Сенеку и громко воскликнул: – Я уверен, Август, что тот неизвестный является другом владельца банка! А иначе, зачем ему было вставать на пути божественного Августа!
– Когда у нас травли?! – свирепо прорычал Нерон.
– Они идут каждый день, Август.
– Найти государственного преступника. А завтра бросить его к медведям и львам к моему приходу в цирк. Я сам посмотрю, как он будет соединяться с хищниками. – И довольный своим юмором, Нерон запрокинул голову и озорно рассмеялся под бурные, продолжительные аплодисменты друзей и центурионов.
– Ожидание меня утомляет. Сенека и вы трое, едем на повозке к матери.
Весть о том, что с Августиной случилась беда на море, быстро разнеслась по окрестным городам. Люди раздетые и полуодетые выскакивали из домов и бежали к морю. С факелами бегали по мелководью. На лодках осматривали прибрежные воды. Стенания и вопли отчаяния огласили побережье.
Повозка мчалась по ровной, как стол, дороге. За повозкой верхом скакала свита Нерона. А за свитой, напрягая все свои силы, бежали рабы, которые в нарушение приказа императора не покидать виллу, бросили её, потому что любили Августину и сейчас обливались слезами.
В крытой повозке находилась вольноотпущенница Отона. Он взял её с собой для здоровья.
Нерон, чтобы не тратить напрасно время на скуку, приказал девке раздеться и танцевать. А сам ударил по струнам кифары и запел постыдную песню. Девка начала кривляться телом. Это раззадорило Афрания. Он скинул с себя одежду и, повернувшись к Нерону той стороной тела, которая больше всего нравилась ему, стал двигать бёдрами, трясти ягодицами перед глазами императора. Отон тоже скинул с себя одежду, и они оба в такт игры кифары закрутили довольно ритмично и ловко задницами. Сцевин не решился раздеться, потому что у него на поясе висел кинжал. Сенека хлопал в ладоши и одобрительно смеялся. Между тем, Афраний и Отон, вращая перед лицом императора задницами и сладострастно вскрикивая, начали исполнять ранее приготовленный для Нерона танец соединения мужчины с мужчиной.
Сенаторы, скакавшие за повозкой, не веря своим ушам, приближались к ней и прислушивались. Император хохотал, пел и играл на кифаре. Звучали стоны, какие могли раздаваться только во время соединения.
Люди огромной толпой стояли вокруг виллы матери Нерона. Они затихли, при виде повозки, в которой звучали сладострастные крики, топот ног, бабий визг, звон струн кифары и пение императора. Он вышел на воздух с кифарой на плече, похохатывая, довольный танцами и хорошо проведённым временем. И остановился, нахмурился, потому что его мать была живой. Её окровавленную держали за руки два огромных центуриона, а голый, потерявший набедренную повязку, адмирал бил её палкой. Ему помогал Прокул. Рыча, они били палками Агриппину по голове, по груди. Центурионы с мечами бросались на людей, которые хотели прорваться к божественной матери. Когда люди увидели императора, они закричали: «Август, пощади мать!» И опустились на колени.