Виталий Катышкин – Босхомджи. Возвращение (страница 1)
Виталий Катышкин
Босхомджи. Возвращение
Часть первая. ЗОЛОТЫЕ ВРЕМЕНА
Было время – и оно кажется теперь таким далёким, будто приснилось, – когда каждое утро в маленьких квартирах Элисты включались телевизоры с выпуклыми экранами, и из динамиков раздавался весёлый голос:
– Мендвт, бичкдүд! Здравствуйте, дети! Сегодня вместе с Босхомджи мы выучим новые слова!
И тогда на экране появлялся он – кукла-мальчик в синем бешмете, перетянутом поясом, в маленьких сапожках, с блестящими стеклянными глазами, в которых отражались студийные софиты. Босхомджи – что значит «Возрождение».
– Мендвт! – говорил он, махая ручкой. – Меня зовут Босхомджи! Бос-хом-джи! Һаран өргтн! Поднимайте ручки! Давайте вместе!
И дети поднимали ручки. По всей Калмыкии – в Элисте, в Городовиковске, в посёлках и на далёких точках – маленькие ладошки тянулись к экрану, а губы старательно повторяли незнакомые и одновременно родные слова. Слова, которые их бабушки и дедушки знали с рождения, а родители уже путали и забывали.
Потом годы менялись. Сначала незаметно, потом – быстро. Передачу перенесли на другое время. Потом сократили. Потом закрыли. Музыка становилась тише, голос – всё дальше, пока однажды не оборвался совсем.
– Босхомджи… Бос… хом… джи…
Тишина.
Часть вторая. ЗАБВЕНИЕ
На пыльном складе Калмыцкого телевидения, среди сломанных микрофонов, свёрнутых задников и рулонов выцветшей ткани, стояла картонная коробка. На боку, полустёртым маркером, было написано: «АРХИВ. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ».
Никто её не выбрасывал. Но никто и не открывал – уже очень, очень давно.
Охранник Аркадий, грузный мужчина с вечно сонными глазами, обходил склад с фонариком в одной руке и телефоном в другой. На экране мелькали рилсы – один за другим, бесконечной лентой. Аркадий остановился: в новостном ролике говорили, что из-за частых вспышек на Солнце над небом Калмыкии возможно северное сияние, чего никогда прежде не случалось в этих краях. Учёные называли это феноменальным явлением.
– Ну-ну, – хмыкнул Аркадий и листнул дальше.
Следующий ролик – девушка учит калмыцким словам. Молодая, энергичная, с кольцевой лампой за спиной. Аркадий задержался, послушал, потом отложил телефон и вздохнул.
– Двадцать лет тут работаю… Всё хлам да хлам… Кому это теперь надо?
Луч фонарика скользнул по стеллажам и случайно упал на знакомую коробку. Из-под неплотно закрытой крышки торчала маленькая тряпичная рука.
– А, этот… – Аркадий подошёл ближе, посветил. – Как его… Который детей учил… Эх, было время.
Он постоял секунду, потом махнул рукой и ушёл. Дверь склада закрылась. Замок щёлкнул.
Тишина заполнила пространство между коробками, как вода – трюм тонущего корабля.
Только лунный свет из маленького зарешёченного окна под потолком дотянулся до коробки и лёг на потёртый синий бешмет.
Кукла не шевелилась. Конечно, не шевелилась – куклы не двигаются сами. Но если бы кто-нибудь в эту минуту оказался на складе и присмотрелся к стеклянным глазам Босхомджи, он увидел бы в них нечто странное. Не блик лунного света. Не отражение потолочных балок. Что-то другое. Что-то похожее на грусть.
И если бы этот кто-нибудь замер, задержал дыхание и прислушался по-настоящему – так, как слушают тишину между ударами собственного сердца, – он, может быть, различил бы тихий шёпот. Такой слабый, что его можно было принять за шорох пыли или скрип старых досок:
– Бичкдүд… Дети… Где вы?.. Альд бәәнәт? Яһҗ бәәнәт? Как вы поживаете?.. Тадн намаг мартчквт… Вы меня забыли…
Но на складе никого не было.
И никто не услышал.
Часть третья. НАХОДКА
Долма Манджиева, двадцати двух лет, снимала очередное видео.
Её квартира была маленькой, но уютной, и каждый, кто в неё входил, сразу понимал, что здесь живёт человек, знающий, кто он. На стене висела калмыцкая вышивка – не сувенирная, а настоящая, бабушкина. На полке стояла статуэтка Белого Старца. Рядом – стопка книг по калмыцкому языку, некоторые с закладками, некоторые с карандашными пометками на полях. А на столе – кольцевая лампа и телефон на штативе.
– Мендвт, мини үүрмүд! Привет, мои друзья! – говорила Долма в камеру, стараясь звучать энергично. – С вами Долма, и сегодня мы разберём пять калмыцких слов, которые вы точно не знали! Итак, первое слово…
Звонок в дверь.
Долма раздражённо выключила запись. Потом – вежливая улыбка, как щит:
– Кто там ещё?
На пороге стоял сосед Аркадий – тот самый охранник склада – с картонной коробкой в руках. Коробка была пыльной и мятой, и от неё пахло чем-то старым, забытым, как пахнет от чердаков и антресолей.
– Вы же Долма Манджиева? – спросил он. – Блогер? Я давно подписан на вас и вижу, что вы изучаете калмыцкий язык.
– Да, это я. Могу чем-то помочь?
– Тут это… – Аркадий замялся, переступил с ноги на ногу. – Склад на ремонт закрывают. Начальство сказало – выбросить всё старьё. А я смотрю – кукла эта, с калмыцкого телевидения… Вы же про культуру снимаете. Может, вам пригодится? А то жалко на свалку.
– Кукла? Какая?
Аркадий поставил коробку на пол и снял крышку.
Долма наклонилась – и ахнула.
Из коробки она достала куклу. Пыльную, с потёртым костюмом, с маленькой трещинкой на правой щеке – но всё ещё красивую. Синий бешмет. Пояс. Крохотные сапожки.
– Бурхн! «Господи!» —прошептала Долма. – Это же… Это же Босхомджи! Я его когда-то в детстве по телевизору смотрела! Мама включала, и я повторяла слова!
– Значит, забираете?
– Конечно! Спасибо вам огромное! Ханҗанав!
Аркадий ушёл. Долма закрыла дверь и бережно, двумя руками, понесла куклу к полке. Поставила рядом с книгами. Отступила на шаг, склонила голову набок – как художник, смотрящий на только что повешенную картину.
– Бедный мой… – прошептала она. – Сколько же ты там лежал?.. Ничего, я тебя почищу, подошью…
Она смотрела на него – и вдруг почувствовала что-то странное. Как будто в груди шевельнулось воспоминание. Не мысль, а именно воспоминание – тёплое, размытое, из того возраста, когда всё кажется огромным и волшебным.
– Знаешь, Босхомджи, – сказала она тихо, обращаясь к кукле так, как взрослые люди иногда разговаривают с фотографиями или вещами из детства, – ты первый научил меня говорить «мендвт». Я до сих пор помню твой голос из телевизора…
В этот момент в квартиру ворвался звук. Точнее – существо, производящее звук. Герел, четырнадцатилетняя младшая сестра Долмы, влетела в комнату в наушниках, из которых даже на расстоянии можно было различить биты k-pop.
– ЭГЧИ! СЕСТРА! ТЫ ГДЕ?! – проорала она, не слыша собственного голоса.
– Сними наушники!
– А? Чё?
– Смотри, что у меня есть!
Долма показала куклу. Герел посмотрела на неё тем особенным взглядом, каким четырнадцатилетние смотрят на всё, что не является телефоном.
– Это чё за чучело?
– Это не чучело! Это Босхомджи! Легенда калмыцкого телевидения!
– Фу, старьё какое-то… Он что, калмыцкий типа учил?
– Да! Все дети Калмыкии смотрели его!
– И зачем? Калмыцкий всё равно никому не нужен. На нём даже в интернете толком ничего нет.
– Герел!
– Чё? Правду говорю. Вон корейский – все учат. А калмыцкий… Даже наши не говорят.
Она ушла, натянув наушники обратно, и дверь её комнаты захлопнулась с привычным грохотом.
Долма постояла, глядя на куклу. На его стеклянные глаза. На едва заметную улыбку.
– Вот видишь, Босхомджи… – сказала она тихо. – Так теперь и живём. Забыли язык… Забыли тебя…