Виталий Храмов – Наследие (страница 95)
– Война. О которой вы ничего не знаете, воспаряя в своих высях Радужной Башни. Война. Самая страшная, самая беспощадная война. Предельная война. Война, в которой не будет проигравших. Будут выжившие и мертвые. Война принципов, которой не помнят летописи. Война, которую никто не начинал, но сразу же появились тысячи ее жертв. Война, в которой невозможно победить, с противником, которому невозможно проиграть, невозможно сдаться, с которым невозможно вести переговоры, обмен пленных. Война, в которой не берут пленных. Есть лишь заготовка мяса для прокорма воинов. Война, в которой невозможно победить, невозможно проиграть. А надо! Надо!
Ронг подумал секунду, продолжил:
– Я ошибся. Это не война принципов. Мерзость беспринципна! Смерть недоговороспособна, не знает границ и правил. Применяет все средства для уничтожения жизни. Не только запрещенные, а подлые, мерзкие. Ты, допотопная рухлядь, ты разозлился, что кто-то применил магию высших порядков? Без твоего ведома? Что кто-то посмел вмешиваться в природу, менять климат? А ты, сидя в своих тихих чертогах, знаешь, слышал, что запрещенные тобой, скрываемые вами средства уже давно используются темными против Жизни? Знаешь, что запрещенный тобой, запертый в Черных Оплотах, способ вмешательства в сознание, порабощения разума бессчетно применяется к тысячам и тысячам детей? Что из них готовят живых, мясных конструктов для боя? Для смерти в бою. Для уничтожения жизни? Знаешь, что производятся тысячи и тысячи управляемых Бродяг? Без контроля Некроманта? Что у них уже получилось изменение нежити, получение нежити с нужными им свойствами? Смертоносными свойствами! Да-да! Темные химерологи! Где ты был? Радужный?! Дети отстаивают этот Мир, отбивают его у Тьмы! Где ты?! Хранитель Порядка?! Куда ты смотришь?
– Это серьезные обвинения! – грозно говорил Ректор, пылая аурой. – Ты можешь это доказать?
– Агроном, среди людоедов есть мерзость, о которой я сейчас говорил? – спросил Ронг.
– Полно! Текут, подобно грязной реке, – махнул рукой на стены Ястреб. – Ты забыл упомянуть измененных людей. Паладинов Тьмы, один из которых чуть не прикончил командира.
– У нас есть достаточно доказательств, – сказал Белый Хвост. – Мы собирали тела, образцы тканей, крови, записи и иллюзии. Но нам предстоит битва. Там этих доказательств будет завались! В натуральном виде, в естественной среде обитания. И если мы не устоим в этой битве, то доказывать будет некому и незачем. Потому, при всем уважении, ваше первомогущество, предлагаю оставить столь важные, но отвлеченные вопросы для более уместной обстановки. Напомню, что мой друг и брат, наместник Триединого в МОЕМ княжестве, его первосвященство Ронг, Знающий Путь Спасения Души – под моей защитой. Обращаю ваше внимание, что оскорбления этого лица не только не допустимы, но и являются прямым оскорблением чести и достоинства князя Лебедя, Дома императора, Престола Единодержца и Престола Триединого в Мире.
– Ты настолько дерзок? Или безумен? – с удивлением смотрел Ректор на Белого. – Что посмел угрожать МНЕ?
– А кто ТЫ? – усмехнулся Белый, у которого от собственных слов мороз по спине пошел сильнее, чем от Стужи Смерти. – Я уважаю только тех, кто не когда-то, в забытых даже летописями временах, доказал свое достоинство, а кто помог мне в моей борьбе! И на этом вопрос закрыт! Если ВЫ соизволите помочь нам в нашей безнадежной борьбе, не прогоним. А нет – не смеем задерживать.
Белый поклонился Ректору, повернулся к Агроному:
– Так, братья! Надо выбираться отсюда! Там нас народ ждет! Битва, слава или смерть! Вы же хотите, чтобы вас помнили?! Все это – там! А мы тут вмерзаем в Пустошь да пустыми разговорами теряем наши жизни! Как будем выбираться? Сразу говорю – способ уходить межпространственными переходами не рассматриваю. Я привел сюда этих людей и всех выведу! Я не настолько богат, чтобы разбрасываться людьми! Комок, срочно мне разработай уловку, чтобы свалить отсюда к еженям! Да живее!
Комок застонал:
– Опять я!
– Разрешаю использовать привлеченный со стороны персонал! – усмехаясь в шлем, сказал Белый.
– Кого? – удивился Комок, но глазами обвел Ронга, Хранителя и Ректора, что Комку не подчинялись.
– Их самых, – кивнул Белый, – заумных бездельников.
– Безумен, – вздохнул Ректор, опуская руки и свой Посох.
– Идеальный наследник, – хохотнул Ронг, – весь в своих наставников – разрывников Алефа и Андра.
– И эти тут! – всплеснул руками и гудящим Посохом Радужный.
– К сожалению, нет, – ответил Агроном, почему-то со злостью. – Их нет. А память о них не спасает, не подскажет. Старый бы придумал, как нам выскочить из этой задницы. Он был великий мастер по умению и рыбку съесть, и на елку влезть, всех баб обрюхатить, ничем не подавиться и свалить вовремя, обгоняя собственный визг.
– Это так! – кивнул Сумрак. – Лишь один раз не захотел «свалить». Тем… «свалил»… навсегда!
– Скверно! – подтвердил Пятый.
– Ты прав, Малыш, чертовски прав! – вздохнул Ястреб.
За пределами Купола, удерживаемого Ронгом, стояла такая стужа, что обычный Таран Воздуха даже не Ниса, а Шепота, обрушил целый пролет стены, будто она была не из камня сложена на растворе, а из глыб льда.
Агроному это напомнило вечерние стоны Андра по поводу излишне мерзкого климата Мира, вечной пыли, высушенности или – чрезмерной слякотности Мира, и он запел:
Сумрак не мог не улыбнуться. Это ужас Старый считал приемлемым, даже скучал по нему, вечно ныл, что снега и мороза ему не хватает. «Чтобы деревья лопались, чтобы снег – скрипел!» Безумец!
Питес Костер исчерпал второй накопитель, подпитывая свое заклинание. Новая совместная разработка Корпуса магов – Теплота – грела их. Зачарованный Камень Перемещений, «завалявшийся» в Мешке Ронга, вырабатывал инфракрасное излучение (если бы они еще знали, что это такое), но не простое, а зацикленное, не уносящее тепло безвозвратно, а согревающее определенных радиус вокруг себя. Как такое возможно с точки зрения земной физики – вопрос к исследователям магии Мира.
Плотно сбитой толпой, прижимаясь друг к другу, укрывая коней найденными одеялами, коврами, собственными плащами, они вышли из города, пошли по промерзшим, разграбленным и вытоптанным клочкам полей, огородов, садов.
За внешний окружностью валов пошли первые, вмерзшие в землю, ледяные статуи людоедов. По привычке ударили первого секирой. Людоед раскололся, как глыба льда, на красные куски и крошки. Больше силы не тратили. Из такого даже Бродяги не поднимутся. Растекутся к вечеру лужей вонючей.
Стужа спадала прямо на глазах. То ли заклинание потеряло Силу, и Мир возвращал положение вещей к равновесию, то ли они уходили из эпицентра Воронки.
Но двигаться было легко по замерзшей грязи. Нис стал собирать вокруг себя заговорщиков – магов, зашушукались.
Ректор недовольно хмурился. Но не препятствовал. Он еще был слегка не в себе от произошедшего, от дерзости молодых людей, их непримиримости, решимости, жертвенности. Это сильно выбило его из вековой полудремы отсутствия событий, отсутствия интереса к жизни. Интереса как к своей собственной жизни, так и к жизни Мира. Он весьма мудро считал, что всё уже было в этом Мире. Возможно, что и это – тоже. Но Радужный не помнил такого. Ему было волнительно, интересно, оттого – приятно. Он вновь чувствовал биение жизни, чувствовал себя живым, а не артефактом давно ушедшей эпохи, по недоразумению забытым владельцем.
Именно поэтому он шел среди этих нелепо одетых людей, намотавших на себя все что можно, вымазавшихся вонючим, прогорклым маслом и жиром, чтобы меньше мерзли открытые участки кожи, а не вернулся в свою уютную и тихую Башню. Как раз там всё уже было. И там не было жизни. Как не было течения времени. Всё было таким же, как и сотню лет назад. Жизнь стала бессмысленным ритуалом, ежедневным повторением одних и тех же действий. Вечный День Сурка.
А тут время сжалось в перекрученную пружину, готовую лопнуть, мгновенно выпрямляясь, ломая все, что окажется на пути. И Жизнь так же густо сконцентрировалась в этих людях. Они не видели этого, привыкшие, но их Сила сбивала с ног. Особенно сильно давило от тех, кого они называли близкими князя.
И их самих. Белого Хоста, которого Ректор вспомнил ребенком. Левый, силой за свои амбиции введенный в Игру, привел Белого, таращащего испуганно глаза, в университет. И – Ястреба. Ректор его тоже помнил. Мальчика все ненавидели. Естественная реакция на силу, излучаемую ребенком. Его боялись. Боялись того, чем он может стать, его еще не развитого, нереализованного потенциала. Даже сейчас юноша еще не раскрыл всех своих возможностей.
Хотя уже сейчас их Сила изменяет людей вокруг них. Заставляет их жить, думать иначе, подчиняться их воле, ведя людей за собой, привязывая их к наследникам невидимыми, но нерушимыми нитями.
Редкий дар. Чрезвычайно редкий. Даже император, отец Белого, не обладал и десятой долей Силы собственного сына, самого Белого.
От размышлений Радужного отвлекла веселая, но полусумасшедшая выходка.
Стужа осталась за плечами. Нис, размахивая Посохом, замораживал дорогу перед ними. Оказалось, что это было проще, легче, дешевле (в расходе Силы), чем высушивание Пустоши. И разумнее. После их прохода тропа оттает, исчезая. И их преследователям придется опять продираться через глубокую и вязкую грязь.