Виталий Храмов – Наследие (страница 79)

И этот! Агроном! Чем она ему дала повод так с ней обращаться? Забежал, как на случку!

– Козел! – кричала она, избивая подушку. – Пошел он! Не дам больше! Пусть другую ищет! И к этому мужику не вернусь!

Да, он был неплох. Ласков, продирал ее до глубины души! Аж ноги немели! Но он же – мужик! Разве такой доли хотела она? Нет! Ну, почему так не везет? Сестра – сучка, понесла от великана, ставшего легендой и героем сказок, в мужья захомутала повелителя, в соратниках ходит с самим наследником!

– А я? Я почему? Что я не так сделала? – плакала Ворониха.

Она вспомнила, как чуть не свершилось, как чуть не получила дитя от наследника. Корень ее перехватил, заболтал, заласкал, залюбил. Это он не дал ее мечте исполниться. Куда бы он делся, этот болящий княжич? Или сам загнется, или голову сложит в очередной безумной сече! А кто будет наследником после этого? Сын Воронихи! С этой Синькой, наивной деревенской простушкой, ей было не тягаться! Кто она такая? Цирковая подстилка! Убрать ее с дороги было бы раз плюнуть. Но теперь она понесла от княжича. Готовится к венчанию…

А Корень – ее брат. Ах, вот в чем дело! Вот почему он ее так ловко, пьяную, оттащил от наследника! Встал между девушкой и ее мечтой!

– Козел! Мужик! Ненавижу!

До самого рассвета она вспоминала обиды, что нанесли ей эти люди. И ненавидела. Ее сила ненависти была так сильна, так мощна, что на нее – как мотыльки на свет – слетались разные темные личности. Прямо в цепкие руки главы Тайной службы.

Да, Корень расстался с девушкой. Но не расстался со своей должностью. Потому был рядом. Он слышал, посмеиваясь, каждое слово. И валил, вязал всех слуг Тьмы, что тянулись к магу крови, к Воронихе, испытывающей искренние темные чувства.

Ей нужен был лишь еще один, совсем малый толчок, чтобы столкнуть ее, навсегда на путь Тьмы. Но Корень не дал сделать этот толчок. И, довольный собой, утром, вез в свои темные и сырые подполы богатый улов тайных послушников темных сил, выманенных на свет лакомой приманкой.

С первыми лучами светила Ворониху отпустило. Она, обессиленная и опустошенная, сидела на постели, в растерянности держась за свой пах. Как маг крови, она почувствовала, что в ней зародилась новая жизнь. Новая кровь. Чуждая ей. И это была не кровь Агронома. Это было дитя Корня.

И это просто убивало любые ее мечты на корню, ломало все ее прекрасные планы и задумки. Она понесла не от Дракона, а от мужика. Она понесла! Она беременна! Станет матерью. Одинокой матерью выродка, рожденного вне брака.

Ворониха невидящим взглядом смотрела перед собой. Морально убитая и психически опустошенная, не зная, что ей делать? Плакать сил больше не было. Агроному она была не нужна и праздная, а уж отягощенная чужим ребенком – и подавно! Но и Корень ее не примет. Не простит. Никогда. Изгнав ее навсегда. Да и сама Ворониха возвращаться к Корню не хотела. Хотя, в постели он был и хорош, был ласков и внимателен, но вне постели он был страшен. Жесток, безжалостен, хладнокровен и расчетлив. Страшный человек! Мужик, дорвавшийся до власти, становится страшно жестоким, бессердечным.

Чем больше света становилось в комнате, тем больше девушка понимала, что эта ночь изменила всю ее жизнь. Она понимала, что по-прежнему уже не будет. А как будет – не знала. И это ее очень пугало.

Она небрежно и рассеянно оделась, так же отстраненно причесалась, слегка умылась и – ненакрашенная, заплаканная, даже не глянув в зеркало – вышла на улицу, покрыв голову первым попавшимся платком.

У входа ее ждал вчерашний извозчик со своей коляской, сразу упав перед ней на колени. Сегодня он был не в рванье. В старой, выцветшей, с чужого плеча, но целой одежде. И обутый. В старые, стоптанные, но сапоги.

Если бы девушка не была так занята собой, то обязательно заинтересовалась бы, хватило бы мужику серебрушки на все это… В городе, где цены на все взлетели до небес. Но Ворониха села в коляску, тихо сказав упавшим голосом:

– Казначейство!

Очередная серебрушка исчезла из ее ладони. Если бы девушка была внимательнее, то она увидела бы глаза Корня в тени прохода меж заборов, увидела бы его людей, с их хищными, пронзительными взглядами, что провожали ладную фигурку девушки, укатывающую по улице.

– Удачи! – тихо прошептал Корень.

– Что, господин? – спросил его подручный.

– Грузите, говорю! Живее! Неча порядочный народ пугать этой мерзостью! Им самое место в глубоких подполах. И под Лысой горой! Ишь, мою женщину – во Тьму обратить! Я с них, гля, сам, лично ремни резать буду! Падаль на кол!

Корень дернулся, будто его гнус укусил, прислушался, мотнул головой, тихо пробубнив:

– К тебе едет. А то!

Ворониха нашла сестру в той же комнате, заставленной столами и шкафами со свитками и книгами. Ворониха, молча, прошла, села подле, сложив руки на стол, смотря прямо перед собой пустыми глазами.

Чума удивилась. Потом искра понимания сверкнула в ее глазах, она выхватила из платка иглу, уколола сестру и слизала кровь. Ворониха даже не дернулась от укола, лишь вздохнула. Еще и еще. И разрыдалась:

– Что мне делать?

Чума пожала плечами, встала, стала опять тереть ноющую спину:

– Утопись, – предложила она.

– Как ты можешь так говорить? – воскликнула Ворониха, но поток слез усох.

– А что я тебе еще предложу? Ты, бестолочь моя, летала мотыльком беззаботным, купаясь в радости жизни, нежась, как кошка неразумная, подставляясь под ту руку, что погладит. Не заметив, что Мир изменился. Ты людей судишь, не замечая, что эти люди другие. Таких там, в душных бальных залах, нет просто! Просто нет!

– О чем ты? – поджала губы Ворониха.

– Ты даже не понимаешь, – вздохнула Чума. – А ведь все у тебя на глазах. Кто тебе их застит? Открой глаза, бестолочь моя, осмотрись! Повзрослей наконец!

– Ты! – Ворониха разозлилась, но, вздохнув, опустила плечи. – Если бы мне нужны были мутные словеса, я пошла бы к провидцу. А за нравоучениями – к отцу. Я к тебе пришла, к сестре кровной. За помощью. За советом! Что мне делать!

– Оставьте нас! – велела Чума.

Служащие казны, которых молодая Ворониха просто не заметила, поклонились и вышли из помещения.

– Ребенок не Птицы, – покачала головой Чума. – Ты поэтому расстроена?

Ворониха кивнула, но, удивившись сама себе, прислушавшись к себе, отрицательно покачала головой. Совсем запутавшись, пожала плечами, промолчала. Чума подошла к окну, стала пальцем рисовать на запотевшем от ее дыхания стекле какие-то узоры.

– Ты с упорством закостеневшего Бродяги, – поджав губы, говорила Чума, – шла моим путем. Думая, что все, чего я добилась – от плода Старца. А ведь я тебя переубеждала. Слышала ли ты меня? Нет. Ты, как одержимая, хотела дитя от самого достойного. Верно говорил Старый – бойся своих желаний, а то они исполнятся. Ты понесла. Но не признаешь отца своего дитя достойным. Этим обидела его. Очень сильно.

– Ну, вытри теперь об меня ноги! – прошептала Ворониха. – Что делать мне, сестра?!

– Да, не к чему мне унижать тебя, – вздохнула Чума. – И я не знаю, что тебе делать. Вернись к отцу. Дом наш освобожден. Отец собрал два полка под свое знамя. Сам император с ним знается. Тата не даст в обиду. Вернешься к прежней жизни. Продолжишь поиск выгодной пары себе.

Ворониха медленно качала головой.

– А что? – пожала плечами Чума. – Рано или поздно война закончится. Балы, ужины, вечеринки. Песни и пляски. Там, среди них, тебе легче будет. Они такие же. А ребенок? Там никто не осудит. Они другие.

– Нет! Я только сейчас поняла – мне там будет тесно и душно! – тихо воскликнула удивленно Ворониха. – Почему, сестра? Я же всю жизнь мечтала о такой жизни!

Чума вздохнула:

– Я не знаю. Я сама всё пытаюсь понять. Для меня всё изменилось, так же – разом и тоже – утром. Когда я понесла от Андра. Но дело – не в ребенке. Дело – в Андре… В Белом Хвосте… В Ястребе, которого ты называешь Агрономом. В их редком даре – менять мир вокруг себя.

Ворониха сидела с открытым ртом. Но Чума не улыбнулась нелепому виду сестры. Она не смотрела на нее. Она упорно водила пальцем по стеклу, пытаясь словами изложить обрывки мыслей, что никак не хотели соединяться в слова.

– Они меняют мир вокруг себя. Так, как ни один маг не сможет. Но ты этого упорно не замечаешь. Ты судишь по людям так, как привыкла. Как все делают. Нис выбрал меня не потому, что я понесла от Старца, а потому, что я стала другой. И только тогда он увидел меня. А я – его. Дому Медведя не нужна была вертихвостка. Таких тысячи. Но то, кем я стала, могло бы укрепить Дом Медведя. Да и просто – прежняя я была пуста и неинтересна такому глубокому человеку, каким был Нис. Ведь пустоголовым оторвой он только притворяется, как иллюзионист. Он выглядит и ведет себя так, как от него ждут. Там он был пересмешником и мастером тысяч лиц. Тут – повелитель магии и сподвижник князя Лебедя.

– Да? Ах, ну, да! Все видят, как он изменился.

– И я изменилась. Мы взрослеем, сестренка. Ты пренебрегла Корнем, считая его мужиком. Безродным путником, бездомным скитальцем. А он – один из сподвижников Андра. Один из основателей Красной Звезды. Ее Тайной стражи. Видела ли ты это? Или ты думала, что его назначение – лишь прихоть наследника? Лишь, как брата Синеглазки? По-родственному? А брат ли он ей? Или это – очередной их туман таинственности? Вот Агронома ты сразу признала знатным. А Корень в Красной Звезде появился чуть ли не раньше Агронома. А разве ты не слышала, что Агроном назвал себя Спартаком? Слышала. А что он Корня братом называет, тоже слышала? Но не услышала. Разве может быть мужик братом Дракону? А?