Виталий Храмов – Наследие (страница 39)

Белохвост сначала напрягся, возмущенный, не терпящий никаких манипуляций с собой, не способный защититься от таких воздействий другим способом, кроме распознания и – ярости.

Но потом он посмотрел вокруг. На людей, что выжили в этот безумный день. И подумал, что Ворониха права. И этот ее шаг – благо. Люди находились за гранью разумного. Они уже простились с жизнью. И не раз. Перенесли моральные и психические нагрузки, в несколько раз превышающие всякую грань человеческого. И людям нужны были отдохновение и выход для чувств.

Иначе будет куча проблем и бед. Начиная от сдвигов сознания, как у Госша, придумавшего этих Безликих и их мутный Обет, или – крещение кровью, другой, не менее безумный Обет. А могла и начаться резня – все против всех. Или еще хуже – апатия, от выгорания души.

И увидев, как похотливо заблестели глаза людей, какими глазами на него смотрела Синька, как смотрела, к сожалению, и эта – чернявая, Белый сел тогда обратно, на зад – ровно, и расслабился, пустил дело на самотек. И вот во что это вылилось!

Марк – с его обостренным, болезненным чувством права, чести – спал сразу с двоими молодоженами. Ворон дрых под растрепанными Безликими. Маги, крестоносцы, воины, знать, Матери Милосердия – все вперемешку. И это могло породить сословные распри.

«А могло и не породить!» – пожал Белый плечами, дошел до дозорного, на темной одежде которого еще угадывался белый крест, кивнул ему, поежился на свежем, утреннем, сыром после ливня, ветру, пронзившем его насквозь – в тонкой, пропоротой и окровавленной рубахе.

– Как тут? – тихо спросил Белый.

– После вчерашнего – скука. Только пару раз смог достать до забредших Бродяг, – махнул рукой дозорный.

– Ты когда сменился? – спросил Белый.

– Я не менялся, командир, – дозорный виновато пожал плечами, – всем стало как-то не до меня, а мне – не до этого.

– Это как так? – удивился Белый.

Дозорный снял шлем, наклонился и убрал волосы, показывая широкий шрам на голове, тянущийся от затылка к шее.

– Выжил чудом. Потому и крест ношу. Только детей у меня не будет. И не тянет, – воин улыбнулся.

– Сожалею, – опустил голову Белый.

– Не надо, командир. Дети есть. Были. Свои дети выросли. А что больше не будет? Так даже проще – обет выполнять. Мир наш – пуст. И пусть я не могу его заполнить детьми, я могу быть щитом прочим детям. Тебе. Магу Жизни.

Белый положил руки на плечи воина, долго смотрел ему в глаза, то ли пытаясь прочитать по этим глазам душу воина, то ли запоминая это лицо, потом крепко обнял воина, отстранился, поклонился:

– Благодарю тебя за твое служение.

Воин поклонился в ответ:

– Премного благодарен за подобное почтение, командир.

Белый удивился еще больше.

– Ты знатный? – спросил он.

– Какое это имеет значение? Все это осталось там, в прошлой жизни. Наследники уже взяли мои земли в свое Право Владения, поделили казну, жена нашла нового сожителя, дочери вышли замуж. Теперь я живу для себя. Служу. Теперь мой долг – только перед своей совестью.

– Как величать тебя, брат по кресту?

– Нестоян я. Нест.

Белый усмехнулся.

– Язвительное имя себе выбрал ты, Нест.

– Гордыня меня обуяла, командир. А она – смертный грех. Потому и пал я от рук близких своих. Мой же Старший Топор меня в затылок и порешил. И если честно – за дело. Если бы мимо Матери не проходили, так бы и помер – ничтожеством. Вот теперь и расплачиваюсь за грехи, чтобы детям моим моя доля не перешла, чтобы боги их за мое не покарали. А имя? Напоминает мне, что гордыня до добра не доведет.

– Мудро, Нест. Но, боюсь, что словами своими ты завершил свою службу самому себе. Мне нужна твоя служба.

Нест поклонился.

– Я уже принял обет Служения Чести твоим детям, командир. Кровью врагов принял кровный крест поверх белого креста. Не заставляй меня ждать, – сказал Нест и улыбнулся. – И… не умирай больше.

– Не могу тебе этого обещать, брат. Тут как Триединый положит, – отмахнулся Белый, передернув плечами. – Зябко. Пойду, пришлю кого-нибудь сменить тебя.

– Не стоит, командир. Не устал я. И сплю я нынче мало. Полгода спал, не просыпаясь. Наверное – выспался.

Белохвост пошел обратно. В некоторых местах люди уже шевелились. Но все больше – определенным образом шевелились, добирая то, что ночью, с устатка – недолюбили.

Белый улыбнулся. Нет, все же Ворониха сделала хорошее дело! Пусть делают любовь. После купания в море смерти любовь – лекарство для души и разума.

В их Мире, полном злобы и скверны, трудов и забот, битв и смерти, немного любви не помешает.

Синька тревожно светила глазами над плащом. И ее синие звезды вспыхнули, когда встретились с его глазами. Белый влез под одеяло плаща, глубоко втянул носом ее запах, уткнувшись в ее ложбинку. Уши слегка заложило – Синька поставила Полог Молчания.

– Уже пора? – спросила девушка.

– Я еще могу побыть немного Белым Хвостом, пока всем не до чего. Твоим Беликом.

– Моим! – грудным шепотом прошептала Синеглазка, прижимаясь к нему. – Моим!

«А потом – опять придется стать командиром. Натягивать на себя маску бесчувственного, жестокого чурбана, дубового – насквозь! Карателя, с ледяным сердцем», – подумал Белохвост, со злостью – излишне резко – входя в девушку, до ее писка. Тут же, извиняясь, приласкал, поцеловал. «А пошло оно все! Это будет позже! А сейчас немного любви не помешает. Никому не помешает!»

Совет, а судя по количеству советников – Ставка, возник из завтрака. На завтрак доедали остатки вчерашнего пиршества. Так, из бесед ни о чем, за завтраком и получился Совет. По одному, в разной степени помятости, собиралась знать, маги, старшие отрядов.

Госш, помнящий вчерашнее, скромно сидел поодаль от Ворона. За его вымазанной перекрещенными бурыми полосами повязкой не видно было его эмоций. Госш ничего не ел.

Ворон и Медведь, опухшие и бледно-зеленые, пили горячий взвар из травяного сбора. Дочь отказалась снимать похмелье с отца, ну и за компанию – с князя. Вот двое почтенных мужей и дулись теперь на магов крови. Потому что младшая сестра во всем следовала примеру старшей сестры.

Насупленным сидел и Марк. Он тоже искренне недоумевал, как он оказался в постели этой похотливой семейки? И если от мыслей о Воронихе по его чреслам разливалось тепло, то от взгляда на Ниса – пробирал мороз по венам. Насупившись, сидел и Зуб. Он ночью отбивался от притязаний собственных воинов на его красавицу жену. Потому сиял позорными синяками под глазами.

А особенно Зуб был в обиде на Ворона. Тот объявил соревнование, но ограничился двумя никому не нужными Безликими. И не самыми приятными на вид. Похоже, половое хулиганство у них семейное, наследственное. А вот слова его запали в головы… в головки – людям. И они так и стали бродить от костра к костру. У некоторых костров выстраиваясь в очередь.

И если на самую вершину, к знати, люди не лезли особо, впитанное с молоком матери почтение к высшему сословию ограждало, то тут, внизу – было истинное безумие похоти. Зуба стащили с жены. И вся ночь для него грозила превратится в бесконечный бой со своими же людьми.

Зуб сам этой ночью обезумел. И если бы не Госш – неизвестно, чем бы закончилось. Пролитой, по глупости, крови не хотелось. Госш и утащил их наверх, к знати. Наверху не было свального греха. Люди были разбиты на парочки. Или – кучки. Да, менялись подругами и дружками, перекатываясь от костра к костру, но без насилия и драк. И слова понимали. Зуб их посылал – они шли. Но вот чего не понимал Зуб, то почему Жалея всех их так хотела? Такая неприступная, гордая, очень щепетильная в вопросах морали, она хватала всех проходящих за причинные места. А теперь нос не кажет из-под накидки и молчит, как воды в рот набрала. Стыдно, наверное.

Госш, хоть и выглядел угрюмо, но был доволен собой. Он сумел противостоять всем соблазнам, которыми искушал его вчерашний день. Он мог бы гордиться собой, но Нест прав. Гордыня – тоже смертный грех. Потому Госш и выглядел угрюмо, что боролся сейчас сам с собой, не держа обиду – ни на Ворона, ни на остальных. Он силился понять и познать – себя, людей вокруг, командира, ставшего для него образцом добродетели.

Да, вот так, под излет жизни, начал Госш жить заново, вновь познавая жизнь. Другую жизнь. Потому что его прежний жизненный путь привел его даже не в тупик, а в мерзость Тьмы.

Маги не выглядели угрюмо. Им и не с чего было горевать. Они были живы, повысили свое мастерство владения Силой, ночью, не связанные обязательствами, успели поучаствовать в «соревновании замера глубин» настолько, насколько хватило силы и желания. Им не о чем было горевать. Дальнейший путь – забота знати, пропитание и заработок магов тоже не сильно беспокоили.

Каждый из них, в радужном предвкушении, грезил, как возрастет их стоимость найма, когда легенды об этом путешествии облетят светлый Мир. А то, что облетят – никто из них не сомневался. Если они сами устали удивляться, то циркачи и кочевые сказители – баюны – обязательно воспользуются возможностью удивить зрителя. Приврут, конечно, куда без этого. Но тут и без прикрас – уже легенда. Оборона горстки вчерашних мужиков, женщин – почти рабынь, детей, горстки крестоносцев против тысячи Неприкасаемых, тысяч Бродяг, сотен Змей – уже невероятна. А бой командира с неведомым, но зловещим и очень сильным Воином Тьмы? Этот бой – отдельная легенда. Так что маги не унывали.