Виталий Храмов – Испытание временем (страница 53)

Получаю свою порцию. Чуть большую, чем у остальных. Я ни при чём. Просто все видели, что я убил поварёнка. Причины моей нелюбви к поварам солдатский телеграф при передаче «потерял», а вот сам факт исправно переходит от одного повара к другому. Вот и насыпает мне всякий повар полный ковш. И никто не возмущается. Я ещё и прибалта угробил за винтовку, с которой теперь хожу. И всё мне как с гуся вода. Так думают штрафники. И правильно. Я – форменный душегуб. Мне что немцев, что наших. Зверь. Живодёр. И держатся от меня подальше. Лишнего слова не скажут. Устраивает. Я от трескотни Лошади ещё не отошёл.

На пояснице у меня маленькая скатка толстого войлока. Расправляю, сажусь – такое вот у меня мобильное кресло всегда с собой. Опять завистливые взгляды. Что завидовать – возьми и сделай. Чем в карты рубиться на сахар. Сахар – ценность. Потому местная валюта. Его не едят. На нём идёт мена. Шила на мыло.

Ем, пока не остыло. Надо, чтобы пища уложилась. Да вздремнуть слегка. Помедитировать. Перед боем полезно. Надо успокоиться, обрести душевный покой. Попытаться поймать ту внутреннюю мелодию, когда на душе становится легко, спокойно и чисто. Когда всё становится предельно простым и понятным. Когда нет никаких чувств. Никаких мыслей. Только покой. А из него сила.

Меня не трогают. Я уже говорил, почему.

Где-то на глубине сознания проходит артподготовка. На автомате собираюсь, «кухонные» и «комфортные» предметы – на места «их постоянной дислокации». Руки сами ощупывают винтовку, нож, гранаты, магазины. Ничего в душе не шелохнулось – всё в порядке.

Открываю глаза. Рота уже ушла вперёд. Густой лес разрывов прямо перед глазами. Мне – туда. Иду. Вижу, мне машут, чтобы я пригнулся. Нервничают. Рано ещё. Не долетит сюда. И копчик молчит. Чтоб не нервничали соратники, пригибаюсь, ноги переходят на заячий шаг – неровный, неравномерный, но плавный, экономный. Это меня «гэрэушники» научили.

Перескакиваю через окопы, перебежками двигаюсь вперёд. В спину – крики. Кричите, кричите. Копчик только слегка ноет. А вот когда наши пушкари отработают – тогда выть будет. Есть, конечно, риск, что меня накроет шальным снарядом. Что ж теперь? Война!

Чую, как рота поднимается и бежит за мной. А впереди катится сплошная стена взлетающей в небо земли. Артобстрел не может быть длинным. Нет тут рядом железной дороги. На полуторках не навозишься. Тем более конными подводами. Ну вот!

– Ура! – кричу, выпрямляюсь и бегу в полный рост и со всей скоростью, какую могу выдать на этой лунной поверхности в этих ватных штанах, утянутых белыми маскировочными штанами-чехлами. Мне надо выиграть дистанцию. Пока немцы не повылезали из своих нор. Потом страшнее будет.

Укол в копчик. Падаю, перекатываюсь. Не слышу – свистят пули или нет? В ушах – два кило ваты после артподготовки.

Ползу в воронку. Есть! Укрылся! Только скатился, на меня, с матами – два тела. Барахтаемся втроём. Разобрались, где чьи ноги-руки. Наконец.

– Ты совсем безумен, Дед! – кричит мне боец из нового пополнения. Глаза его горят лихорадочным огнём. Горячка боя, жар адреналина. Это и хорошо, и плохо. Адреналин выжигает страх и болевой шок, но и из головы вышибает критический взгляд и логику. К адреналину надо привыкать. Плохая привычка. Как наркотическая зависимость.

– В век безумия – иди за психом! – кричу ему в ответ.

Смеются, толкают меня в плечо. Один из них пытается выглянуть. Не останавливаю – вдруг везучий? Везучий. Успевает спрятаться.

Растеряны. Жду. Сколько бы я «пас» потенциально опасное место, когда рядом столько же других опасных мест? Жду.

Толкаю этого крикливого, показываю, куда бежать, оттопыриваю пальцы, сгруппировываюсь, загибаю пальцы один за другим, вскакиваю, бегу. Пока бежал прошлый раз к этой воронке, я уже пунктирно наметил себе путь. Падаю в следующее укрытие. Эти двое рядом. Они мне помеха. Три бойца более приоритетная цель, чем один. Но не посылать же их? Война – командный вид спорта. Может, и сгодятся на что.

Не высовывая головы, протягиваю руку, хватаю за ремень менее удачливого бойца, что лежал перед воронкой, тяну к себе. Подтянул, нащупал шею – пульса нет. Жаль. Тогда будешь бруствером. Выглядываю. Вот они! Сверкает огненной гвоздикой пулемёт. Лицо под горшком шлема в окантовке какого-то платка. Второй номер – спиной к нам, полулёжа, направляет ленту в питатель. Неспешно выставляю винтовку, кладу ствол на откинутую руку бойца, вижу, что пальцы его ещё подрагивают. А пульса нет. Прочь из головы! Грудь и голова пулемётчика целиком в прицеле. У меня одиночный огонь. Один раз нажал на спуск – один выстрел. Винтовка автоматическая. Стреляю одиночными, как из пулемёта. И зря. Только первая пуля попадает. И то в руку. Остальные две вообще чёрте где! Отдача адская. Винтовка подпрыгивает и лягается, как кобыла. Не надо так часто стрелять. Надо «досводиться».

Но эти мысли уже на бегу. Пока пулемётчик занят мыслями о своей пробитой руке, бегу дальше. Падаю, выглядываю, если по мне не стреляют, стреляю. Опять бегу. Эти двое за мной, как привязанные. И бежать за мной страшно. Больно уж рисково я действую – со стороны. А остаться без меня ещё страшнее. Видят же, что есть у меня какой-то расчёт, какой-то ритм. Или я просто везучий?

– Как? – задыхаясь, прокричал один из хвостиков.

– Сколько воюешь?

– Четвёртый бой.

– Полтора года. Выживешь – поймёшь, – прокричал ему.

Почувствовал, что уже можно – выпрыгнул, пару шагов – вот и остаток стены. Приваливаюсь к ней спиной. За стеной – немцы. Слышу – лаются. Двое моих спутников по бокам лежат, вжимая тело разом и в стену, и в землю. Немец – в двух шагах.

Достаю две гранаты, кладу на ноги. Меняю магазин, хотя в нём ещё было четыре патрона. Мои спутники тоже достали гранаты. Две на двоих. Итого четыре. Опять оттопыриваю четыре пальца, по одному их загибаю обратно, когда пальцев не осталось, кидаю гранаты через плечо.

Бах-бах-бах-бах! Вскакиваю, винтовкой «смотрю» за стену. Сдвоенными выстрелами прохожусь по немцам, ныряю обратно. Перезаряжаюсь. Рядом бойцы запихивают обоймы в приёмники винтовок. У одного губы трясутся. Ё-о! И пятно на штанах проступило. Бывает! Но не сбежал же! Уже молодец! Привыкнет. Ещё и сраться будет.

– Молодец! – кричу ему в ухо. – Не испугался!

Слёзы брызнули. Блин! Перегнул палку. Он же теперь не видит ничего. Блин! Минус один.

– Отставить сопли!

А второй, перезарядившись, хотел вскочить, дёрнул я его вниз, не дал. Ткнул в бок, указал, куда ползти. Поползли гуськом вдоль обвалившейся кирпичной кладки, по битому кирпичу, по деревянной щепе. У меня ещё одна граната. Повторим ещё с одним куском периметра немцев. А там и наши подтянутся.

Останавливаю свой отряд. Опять пальцы, раз-два, граната, беглый огонь, укрытие.

– Ура! У-ур-ра-а-а-а!

Рота пошла в атаку. Откатываюсь в сторону, встаю, поддерживаю атаку огнём. Падаю, откатываюсь, перезаряжаюсь, стреляю. Немцы отходят ходами сообщения. Всё чаще трескотня винтовочная вокруг меня.

Рокочет «дегтярь». Оборачиваюсь. Напарник Лошади. Видит мой взгляд. Поджимает губы и качает головой. Не может быть!

Вскакиваю, пригнувшись, бегу в тыл. По предположительному пути пулемётного расчёта.

Вот он! Лежит. Живой! Судорожно дышит. Дыра в ватнике медленно расползается кровью. Напротив сердца. Хреново! Поднимаю голову бойца. Кровь ртом. Смотрит на меня. Узнал. Что-то сказать пытается. Не надо! Без шансов же!

– Погоди! – хмурюсь. – В сердце – мгновенная смерть. Ты как жив ещё?

– У меня сердце – справа. Порок сердца. Потому и толстый.

Бывает же!

– Всё, молчи! Молчи, сказал!

Рву, к чертям, все его обертки одежды. Хватаю противогазную сумку. Это я в ней гранаты ношу, а Лошадь противогаз. Вырезаю резину, лью спиртом на рану, на резину противогаза, прижимаю к ране.

– Держи так, Лошадь! Держи!

Повторяю то же самое на спине. Пуля – навылет. И если на груди – дырочка, то на спине – уже яма кровавая. Лью спиртом.

– Не дёргайся! Тпр-ру-у! Стой смирно! Вот. Дай завяжу! Блин, что за бинты такие короткие? И ты обширный! Терпи, сука! Я из-за тебя весь тир пропустил, гад! Теперь тебя ещё и в тыл тащить! Что ты пули грудью ловишь? Скучно стало? Всё, вставай! Сам, сам! Ножками. Я тебе что, Геракл? Сам иди. Теперь не помрёшь. Коль сразу не умер. Пошли.

Закинул его руку на плечо, в другую две винтовки и все манатки.

– Дед.

– Что?

– Я посмотрел правде в глаза.

– И что ты там увидел? – уже без интереса спрашиваю я.

– Я – ничтожество. Приспособленец. Я знал, что жена гуляет. Знал, что дочь – не мой ребёнок. Знаю.

– Она дочь ректора? Поэтому?

– Декана. Ради того, что у меня есть.

– Что у тебя есть?

– Ничего. Мусор. И сам я – грязь.

– Только достигнув дна, ты сможешь оттолкнуться, чтобы всплыть. А потом карабкаться к сияющим высотам.

– Зачем?

– Каждый сам для себя решает, зачем.

– А тебе зачем?

– Чтобы ты спросил.

– Дед, не до шуток! Ответь, прошу! Для меня важно!

– Чтобы жить. Чтобы выжить. Чтобы человеком стать. Человеком жить, не скотиной существовать. И человеком оставаться. Понял?

– Понял.

Шли молча.

– А ногу мне прострелил хахаль жены, – сказал Санёк. – Это я на себя всё взял. А его все одно на фронт. Жена стала завскладом. Через три месяца её под суд.

Меня даже передёрнуло.

– В мире животных! – не сдержался я, плюнул. – Как можно так скотски жить?