Виталий Храмов – Испытание временем (страница 52)
А что было после второго стакана, я не помню. Надеюсь, просто срубился. Без раскрытия «легенды».
Как же это достало! Кино такое было – «Свой среди чужих, чужой среди своих». Я – чужой среди всех. Нет своих. От слова вообще. Нет. Как там было у Стругацких: «У каждой Силы должен быть Хозяин?» Одним своим появлением здесь я стал «фактором силы». И сразу нашёлся «хозяин». И все эти «игры» со мной, как с шахматной фигурой! Как же обрыдло! Гадай – кто из окружающих тебя «засланный казачок»? Кто из них за тобой «приглядывает» явно, кто скрытно. Кто из них «агент влияния»? На какие действия они меня подталкивают? К каким выводам подводят? Что они из меня «лепят»?
Может, кому-то эти детективные остросюжетные перипетии и по кайфу, но я простой человек. Нет мне в этом ни удовольствия, ни интереса. Только отвращение. Умом понимаю – это так и должно быть. Это правильно. И это самый мягкий и «любящий» вариант. Наименее «ломающий» меня. Но мерзко! Понимаю – необходимость, но ненавижу! Не тех, кто эти «игры» ведёт. Они делают своё дело. Грамотно делают работу. Ненавижу того, кто меня этой «пешкой» сделал.
Поэтому сбежал. От роли Кузьмина-Медведя сбежал. От участи и ответственности «Железного Человека» сбежал. В штрафниках хотел спрятаться. В смертниках. Смерти ищу! Или затеряться среди миллионов пехотных Иванов.
И тут появляется старшина. Которому шкура старшины так же тесна, как и мне – шкура штрафника. И это бросается в глаза. Кто ты, старшина? НКВД? ГРУ? ЦРУ? МИ-6? Немцы? Почему ничего не делаешь? Не вербуешь, не «спасаешь» от неминуемой смерти? Чтобы обязан был тебе? Просто «созерцаешь»? В чём твоя «игра»? Какую роль ты отыгрываешь?
Голова и так раскалывалась от самогона, что пили вчера, так ещё и упорно в неё лезли подобные вот вопросы. Нет, блин, не рожден я для подобных «игр». Моя стихия – шутер от первого лица. У меня и «чит» для этого есть – «слоу-мо». А приходится участвовать в этих «пасьянсах». И посоветоваться не с кем. Нет у меня настолько близкого человека. Только призрак. И тот меня покинул. Да и был он тот ещё «друг»! Конвоиром он мне был. Друг!
Сталин, Берия? И им я до конца не доверяю. Тем более Кельшу. Все они – честные, достойные мужи. Но они «при престоле». И «играют» меня, исходя из интересов «общего блага». Если трудовому народу нужна будет моя смерть в извращённой форме – глазом не моргнут. Потом нажрутся водяры. Выть будут. Но они на службе интересов общества. Они уже не люди. Функционеры. Отличные «проводники» воли народа. И воли партии. Как им доверять?
Соратники мои? Кто? Кадет, Прохор и остальные? Они больше «питомцы». О них самих надо заботиться, самим сопли подтирать и жизни учить. Даже прошаренного Брасеня.
Жена, новая, местная? Человек, приставленный ко мне Берией? Пусть полюбившая меня, честная, порядочная, красивая, умная, но!.. Она – человек этой эпохи. Она даже не поймёт меня.
Один я. Один.
– Знаешь, как переводится слово «монарх»? – вдруг спросил меня старшина.
И хотя я не открывал глаз, делая вид, что сплю, он спросил. Меня – никого больше не было в избе. Я лежал. Старшина что-то сосредоточенно строгал моим ножом.
– Как? – равнодушно спросил я. Но насторожился. Само это слово, само понятие под запретом. К чему ты это?
– «Моно» – один, «ар» – огонь, разум, «х» – хранить. В данном случае – «высший по силе разум». Умнейший. Потому всегда один.
Если бы я не лежал – упал бы! Как? Твою мать, как?
Я вскочил, уставился в спину уходящего старшины. К столу была приставлена АВС, на столе лежала разгрузка с магазинами к винтовке в карманах, мой нож и фигурка деревянного медведя, что в задумчивости сидел на задних лапах в позе лотоса.
Больше старшину никто не видел – его перевели в другое подразделение. В какое – «не положено». Война, секретность.
А нас пополнили новыми провинившимися смертниками – и в бой. На передовую. Которая всё плотнее обжимала город на великой реке Волга, носивший имя Сталина.
Брызги пафоса
Пригороды Сталинграда. Немцам – некуда отступать. Поэтому – никакой стратегии. Занять территорию можно только зачистив её. С боем. Только тактика. Никакого манёвра. Огонь и рывок! Только пехота и пушки. Даже танки на этой сильно пересечённой местности – малополезны. Тут КВ-2 бы хорошо помог. Но данная штурмовая модификация танка КВ кончилась ещё летом 1941-го. И возобновлять производство никто не будет. Остальные танки бесполезны. Особенно горьковские лёгкие танки. Если 76-мм пушки слабо справлялись со своими задачами, то Т-70 и Т-60 были просто мишенями. А противотанковых средств у немцев хватало.
Об этом я думал, «ковыряя» пальцем пробоину в лобовой броне КВ-1С. Мизинец с трудом засовывался. Не потому что диаметр пробоины мал, он и правда мал. Сколько от того, что броня в месте пробития «потекла». Явно различимые следы буйства высоких температур. Будто автогеном поработали.
– Бронепрожигающим, – со знанием дела проскрипел ротный.
– Нет таких, – вздохнул я. – Вымысел это. Броня пробивается, не прожигается.
– Видишь – оплавилось. Прожигается, – ткнул ротный, хотя мой мизинец и так в дырке.
– Это подкалиберный. Сердечник из тугоплавкого тяжёлого металла. Диаметр, видишь, как мал? Он тонкий, но тяжёлый. Скорость начальная бешеная. И сила удара – даже броня раскалилась и поплыла. А вот и трещины. Кинетическая энергия мгновенно высвободилась, перешла в тепловую, даже броня «подтаяла».
И вдруг мне пришла мысль. Так неожиданно и такая горькая, что я замер, как молнией ударенный.
– Ты это, институтами своими не выпячивай, – проскрипел ротный. – Эй, ты чё?
– Так, неприятно себя осознавать придурком с дипломом в кармане.
Ротный улыбнулся и пошёл довольный. Почему я придурок? А потому что только сейчас до меня дошло, что гаусс-пушка Баси – не много мелких дырок, а много сильных взрывов! Пусть диаметр шарика и мал. При попадании в материал, не обладающий плотностью, – человеческое тело, например, и правда много мелких, сквозных дырок. А вот при ударе в броню танка – взрыв. Там же скорости космические! Километры в секунду! Не надо было так изгаляться. Надо было их просто перестрелять! Вот я дурень!
– Не имеет значения, – заявил Лошадь, пожимая плечами, – Выброси мусор!
Бойцы роты подходили к танку, смотрели. Кто пожимал плечами, кто смотрел с интересом.
Лошадь теперь не мой напарник. Он теперь подносчик патронов в расчёте Невзорова – пулемётчика с ДП. Лошадь – третий номер в расчёте ручного пулемёта. Как у собаки пятая нога. Да и хрен бы с ним!
Я теперь вольный стрелок. Типа, снайпер без прицела – я же его и разбил, когда пинал прибалта. Или как пулемётчик с ручным пулемётом, из которого можно вести автоматический огонь, но недолго и только в упор – отдача так отводит ствол, что не перебороть. Одним словом – чемодан без ручки.
Это если рассматривать те роли, что мне ротный определил. Я же считаю, что АВС – аналог СВТ – самозарядной винтовки. Только ещё более капризная. И я просто стрелок, не способный упасть в полный рост или уронить винтовку. Она же как хрустальная ваза. Явно не АК, что можно с крыши на асфальт, в грязную лужу кинуть, передёрнуть и стрелять.
Рота меняет позицию. Значит, пойдём в атаку. На штурм. На то и есть штрафники – чтобы первыми пройти до окопов врага, расчистив своими ногами и телами дорогу другим ротам.
Пригороды. Немцы уцепились за мехдвор и руины одного из пригородов. Наступление измочаленных батальонов забуксовало. И тут пришли мы. Теперь всё будет ништяк! Обязательно! Потому что прошли мы полчаса назад мимо разворачивающихся батарей 122-мм гаубиц М-30. Вещь! А ты говоришь – штрафники! Пушки пробивают оборону. Пушки не штыки. Штыки – выковыривают застрявших, забитых огнём батарей недобитков, как зубочистка выковыривает застрявшее волокно мяса из зубов.
Так в идеале. Как в реале – увидим. Пожрать бы. Вот и запах свежего хлеба об этом моему желудку напоминает.
Проходим тылы передовых батальонов. Бросается в глаза высокий моральный дух. Всё то же, что и всегда – грязь, хлам, мусор, гильзы, ящики, рванье, тряпьё, раненые, убитые. Но глаза у людей блестят. Нет в их глазах того отчаяния, что было при отступлении. Теперь мы жмём!
Ах, вот почему столько раненых в бинтах – медсанбат. Запомним. Это важные сведения. Важнее только расположение кухни и нужника. Потому что тут не голое поле. Не хотелось бы залечь в вонючую мину.
Вот и наша кухня. Достаю котелок. Трофейный. Не румынский, немецкий. У меня и две фляги. Наша и трофейная. В трофейной спирт. Я вообще зажиточный штрафник. Автоматическая винтовка, нож-тесак, кожаная портупея, разгрузка, ранец за плечами. Не сидор, как у всех, а ранец с кожаной крышкой. Сапоги справные, белый масккостюм, чехол на каске. Прицел пулемёта – как одноглазый бинокль. Для смертников-однодневок неслыханные, да и ненужные богатства. Раскулачивать пора.
Ветеран роты. Дольше меня только ротный в этой «Шурочке». Даже последний его «бульдог» слёг в госпиталь – воспаление лёгких схватил. Бывает же! Ещё и помрёт без боя. Обидно! А что, сейчас воспаление лёгких смертельная болезнь. Антибиотиков-то ещё нет.