Виталий Храмов – Испытание вечностью (страница 47)
Я – в реанимации. Осознаю это, когда всплываю из беспамятства. Почему я здесь? Что случилось? Не могу понять.
В голове сумбур из дежавю, из чужих воспоминаний, которые воспринимаются как свои. Я – попадаю под железнодорожный вагон. Я – попадаю под бомбёжку. Надо мной – взрывается танк. Подо мной – взрывается мост. Я – горю в танке. В меня – стреляют, меня – режут. Вижу свою кровь. Умираю. Взрываюсь, испаряюсь, замерзаю – насмерть, сгораю – живьём. Умираю и умираю. Десятки раз.
Я – в горах, окружённых песком, кричу в рацию: «На меня! Дай огня! Огня дай, щука! Хорони нас, крыса тыловая!» На меня идут цепи людей арабской наружности с платками-арафатками. Взрывы.
Я – в ледяном доме битого красного кирпича. На дом бегут люди в серых шинелях, похожие на киношных немцев. Я кричу в трубку: «Тыловая ты гнида! Дай огня! Огня дай, щука! Отомсти за нас! С землёй нас перемешай! Дай огня! Хорони нас! Не оставь на поругание!» Взрывы.
Я – в тесноте какой-то ёмкости. Невесомость. Вижу в малюсенький иллюминатор, как с огромной скоростью нарастает поверхность, испещрённая кратерами. Надо тормозить. А топлива – ноль. Всё топливо сжёг при разгоне. Удар, скрежет.
Я в подземной скальной полости. Я опять сражался с теми, кто мне не по силам, мне – каюк. Привычно-равнодушно понимаешь это, с усмешкой смотришь в лицо смерти. Резкий всплеск огня – проглатывает меня, испаряя.
Что из этого воспоминания, а что галлюциногенные видения от тех препаратов, что не дали остановиться от шока моему сердцу? А что – видения умирающего от отсутствия крови и кислорода мозга? Что из этих воспоминаний в голове – ложная память дежавю?
По моим воспоминаниям, моё тело было переделано инопланетянином. У меня была сверхрегенерация. Уже неделя, как меня перевезли из реанимации. И там – неделя только в памяти. Сколько в беспамятстве – неизвестно. Уже неделю смотрю на решётку вентиляции под потолком и не могу сосчитать количество квадратиков – так сильно отбит контузией мозг. Лица людей – плавают, искажаются. Плавают и звуки. И я – лежу парализованным бревном. Никакой сверхрегенерации. Это бред. Никаких инопланетян. И голоса во тьме, светящиеся двери – тоже бред перемешанных взрывом в гоголь-моголь мозгов.
Реальностью оказалось воспоминание про выжженную солнцем пустыню, горы в песке и людей с лицами в клетчатых платках, в широких арабских портках и в тапочках. Я вызвал огонь на себя. Я – капитан-артиллерист. Командирован в группу спецназа ГРУ для корректировки огня. Вся группа погибла, спасая меня. И я вызвал «салют возмездия». Закапывая в щебень и песок себя, тела бойцов спецназа и обложивших нас террористов.
И я – выжил.
Всё остальное – видения умирающего мозга. Так бывает. Врачи так сказали.
Я – выжил. Но смогу ли жить нормальной жизнью, вопрос открытый. Пока у меня относительно рабочая – только левая рука. Всё остальное – хлам.
Любимая! Я чувствую её. Она выходит на стоянке, а я уже знаю, что она – рядом. Приходит каждый день. Сидит со мной, пока не выгонят. Почернела вся, похудела. Вся с таким трудом набранная форма – сползла. Похудела, как от тяжкой болезни. А ей завтра на чемпионат мира. Надо было лететь. В Братиславу. Слышать ничего не желает. А ведь фактически золото её было.
Вздыхаю – и её подвёл. И её тоже. Как и ребят-спецназовцев. Спецназ погиб из-за меня. Это же я тормозил группу, как тормозная колодка из фосфористого чугуна. Не смог бежать по пескам с той же скоростью, так же долго, как они. Они меня не бросили. Все погибли. А я – выжил.
– Опять Кузьмина показывают, – говорит сосед по палате.
Вздрагиваю. До
– Всё в пустоту лезут! Будто денег девать некуда. Будто тут, в Союзе, всё уже на мази! Тьфу! Видеть не могу! – ворчит сосед по палате.
– А что в этом плохого? – спрашиваю. Я не вижу его лица. Только силуэт с негнущейся ногой. Сосед – болтун. Рот не закрывается. Трещит и трещит. Всю свою нехитрую душу вытряхнул. По пьяни выпал из окна собственной кухни. И так сложно сломал ногу, что врачи земской договорились с начальством госпиталя, чтобы приняли. Опыт лечения травм у военных медиков несравним с тем, что у городских эскулапов.
Человек он очень простой и недалёкий, но спешит судить и размышлять о том, чего не знает. Сосед читает, как лектор:
– А на хрена это надо? В стране нищета, люди живут в Устиновках, дороги – никакие, террористы уже задолбали – а они все деньги в этот долбаный космос втюхивают! Да ладно бы правда в космос! Так разворовывают же! Там узаконенный откат – двадцать процентов. И весь откат стекается к этому деляге, старикашке Кузьмину! Там целая система воровства! Ещё его отец, Бешеный Медведь, наладил! А как Сталин про то узнал – так он его и завалил, сука! А теперь вообще ничего не стесняются! Вообще в открытую грабят Союз! Чё, президент – друг, министр обороны – друг! А командующий Военно-космическими силами – сын родной! Не страна, а клановая мафия! Кровопийцы! С таких простых трудяг, как я, налоги собирают и – тырят! И всё у них на мази – всё схвачено, за всё заплачено! А такие простые пацаны, как ты, в этих, на хрен никому не нужных, арабских чуркистанах – кровь льют! Картинками этими пустотными нам мозги парят! О! Привет, малая! Как говорится, физкульт-привет!
– Здравствуйте! Как ты, Витя? – голос любимой. Её лицо я хорошо вижу, как бы это ни было парадоксально. Одно лицо из всех. Лица остальных – мутные пятна.
– Нормально, малыш. Опять не спала?
– Не могу уснуть. Даже таблетки, что ты дал, не берут, – виновато говорит.
Чувствует себя виноватой! Ух, ты, жалейка! Это не ты, это я кругом виноват! Тебе нельзя такие таблетки принимать – допинг-контроль не пройдёшь!
В палату врывается старшая сестра, судя по издаваемому шуму и голосу:
– Так! Больные! Всё лишнее – убрали! Вырубайте эту говорилку! Порядок! Порядок! Что ж у вас бедлам такой!
В её голосе – отчаяние.
– Что случилось? – спрашиваю. Должен был быть у меня командный голос, что хорошо приводит в чувство людей, но не вышло. Блеяние овцы получилось.
– Этот Кузьмин прилетел!
– Кузьмин прилетел? – удивились все. – В наш город?
– К нам! Прямо к нам едет! Как мы не догадались, что он к Данилову сам приедет!
– Ко мне? – удивился я.
– А как, ты думаешь, ты тут оказался? Не в медцентре Южного военного округа, а тут?
И правда! Ранен же я был вон где! А очнулся – в родном Мухосранске. Не в крупном специализированном военно-медицинском центре, а в захолустном гарнизонном госпитале. Почему? Дома – стены помогают? Да ну, нах! Думай, Витя! Ты же артиллерист, у тебя же математический, аналитический склад ума!
Но вывод был только один – она!
– Милая. Из-за тебя. Только ты могла достать меня с того света.
Вижу, как на людей нападает столбняк. Причина оцепенения – стремительно зашедшие в палату люди.
– Все лишние – вон! – властный голос не оставляет никому выбора. Голосу этому нельзя не подчиниться. Такой голос вырабатывается десятилетиями командования и беспрекословного подчинения.
Меня пробивает как током. Я узнаю голос. На меня воспоминания обрушились, как груз самосвала.
Моя любимая тоже дёргается, едва успеваю поймать её, улыбаюсь.
– Да, вы – подождите, – это властный голос говорит моей суженой. – Дайте вас рассмотреть. Ага! Точная копия Медведицы.
– А то ты не видел раньше, Игорёк, – говорю я. – И ты перепутал последовательность. Медведица – копия.
– Видел, – отвечает властный голос, после паузы. Ждал, пока лишние уши уйдут. Продолжил: – По ней на тебя и вышли. И это твоё хрестоматийное: «Хорони нас, крыса тыловая!» Кое-что в этом мире не меняется.
– К сожалению, не всё, – говорю ему.
Я уже все понял. Зачем он здесь. Зачем я ему. И цель его визита не награждение. Награждение, скорее всего орденом Достоинства, лишь предлог. Слой обмана. Я оказался в той же последовательности, в той же реальности, в которой сумасбродствовал полвека назад. А судя по виду любимой, по её юности, это – ещё не закончившийся XX век. Последние годы XX века. Но не моей реальности, а параллельной.
Игорь, теперь Игорь Викторович, говорит:
– Но многое можно исправить. К большому сожалению, Прохор уже покинул этот мир. Но вырастил себе смену. Я на всякий случай привез – лучших. Так что потанцуем, Виктор Иванович!
Я не отвечаю ему. Говорю моей девочке, моей любимой, моей суженой:
– Малыш, я обещал, что всё будет хорошо? Ну, видишь? «Газпром» – мечты сбываются.
– «Империум», Виктор Иванович. «Империум» – мечты сбываются, – поправляет меня Игорь Викторович.
– Или так, – соглашаюсь я.
– Приступим? – спрашивает Игорь.
Мне – опять повезло. Починят, поставят на ноги. Но…
– Нет. Сначала – её. Она из-за меня сильно пострадала. А завтра – чемпионат. И её – золотая медаль. Верни ей форму, или проваливай! – требую я.
– О чём речь? Не надо ставить условий. Пройдёмте, уважаемая. Вами займутся. Не только форму вернём, но прямо в Братиславу доставим, моим бортом.