Виталий Храмов – Испытание вечностью (страница 46)
Ещё изменение – источник света вдали. В кромешной тьме – отсвет далёкой призрачной звёздочки. Как только я увидел едва различимый отсвет, появилось новое ощущение – боль. Боль! Блин, как я не любил боль! Я ужасно плохо переношу боль. Не могу её терпеть, вернее – терпеть её не могу! Ничего никогда не боялся, а боль не переношу. Но всё что я помнил – это боль!
Звездочка пропала. Пропала и боль. Повисло опять ничто темноты. И движение прекратилось.
Не-ет, так не пойдет! Да, приятно, конечно же, когда ничего не болит (а чему, кстати, болеть-то?), но ничто меня не устраивает! И я рванулся (чем?) в сторону, где отблёскивал до этого свет.
Опять появилась звёздочка, появилось падение, вернулась боль. Но теперь для продолжения падения приходилось прилагать усилия, будто я толкал что-то на подъём горы, хотя тела я по-прежнему не чуял. Да ещё терпеть боль. Это тоже тяжко. Говорят, к боли привыкают. Не знаю. Невозможно привыкнуть к этому мучению.
Что же там, в конце? Что за свет? Свет, причиняющий боль? Чем я ближе «падал» к нему, тем больнее было. Но я «толкал» падение, толкал собственную боль – всё сильнее, превозмогая всё усиливающиеся мучения. Когда стало невмоготу терпеть, я стал кричать, орать, потом просто голосить во всю мощь (чего?), но упорно «толкал» себя – к свету.
И вот свет залил всё! Остался только свет. И боль. Мука. Мучение.
– Кто ты? – раздалось громоподобно.
– Я? – удивился я.
– Кто я, я знаю. Кто ты?
А кто я? Кто я? Имя? Что имя? Как меня зовут? Да все по-разному. Коверкают имя, вешают прозвища. Мама, жена, дети, ребята с работы, одноклассники, соратники – все по-разному. Каждый хоть чуть, но иначе. Как я сам себя называю? А кто сам себя называет, ну если сам перед собой? Я и есть я. Имя – чушь. Придуманный людьми идентификатор. Перед этим голосом и болью, имя – чушь.
А что? Социальный статус? Место в обществе себе подобных? Пыль. Я – пыль. Миг между прошлым и будущим. Выживал, старался, учился, сражался, терпел. А сейчас – что значит всё это, вся моя прошлая жизнь? Балласт прожитых лет. Чушь!
Что я для людей? Для любимой женщины, для того мальчугана – сына моего, для матери? Они мне дороги, я им дорог. Я – муж, отец, сын? Со стыдом и болью я вспомнил, как причинял боль обид, невнимания дорогим мне людям. Стыдно. Больно. Плохой муж, плохой отец, никудышный сын. Опять не то!
А что ещё? Работа? Служба? Работал. Служил. Помню, что был истощён делом. Помню, как превозмогал – в бою, но ничего конкретного. Всё это было – там. Какое это имеет значение сейчас? Тоже чушь!
– Я не знаю, – ответил наконец я. – Я – никто.
– Никому место в нигде. Зачем шел ты на свет, терпишь мучение?
– Не хочу в нигде! Не хочу быть никем! А к свету всегда надо идти. Иначе нельзя. А мучение? Бог терпел – и нам велел. Терпимо. Это что-то. Лучше небытия. И так всю жизнь это «не». He-жизнь, не-смерть, не-друг, не-враг, а всё только – так… Ни то ни сё. Небытие. Унылое ничто. Постоянно.
– Почему шел через мучение на свет? Легче же было наоборот?
– Легче, – согласился я. – Легче не значит лучше.
– Почему? – опять прогремел гром.
– По кочану! Не знаю! Так надо!
– Кому надо?
– Мне!
– А ты кто?
– Я? Я – человек! Человек!
– Помни об этом. Не забывай!
Раскаты грома катались волнами вокруг. Отдаляясь, приближаясь, схлёстывались друг с другом, дробились друг об друга.
– Жить хочешь? – спросил тот же голос, но тише, без громовых раскатов.
– Не знаю. Особо и нет. Устал я. Так устал, что не отдохнуть. Только…
– Только…
– Родные мои. Нужен я им. Жене нужен муж, сыну – отец, матери – сын.
– У них будут они. Может, лучше, чем ты.
Если бы у меня была голова, я покачал бы ею, были бы губы – поджал бы.
– Это вряд ли. Будет ли он любить их, как я? Заботиться о них? Никому не доверю. Надо – жить! Потому и живу. Для них.
– Ой ли?
– Упрёк справедлив, согласен.
Раскаты грома совсем стихли. Но что-то гремело всё равно. Это боль. Мучение уже гасило свет.
– Так что же с тобой делать?
– Не мне, видимо, решать.
– Не тебе. А чего хотел бы ты?
– Положи где взял!
Опять загрохотало, оглушило. Мне становилось всё хуже.
– Может быть, – пророкотало, – и будет по-твоему. Кто ты?
– Я! Я – человек! Русский человек! А ты кто?
Боль накатывала, как штормовые волны. Боль уже гасила свет и моё сознание. Кругом темнело. Лишь пять светлых пятен осталось.
– Ты – Бог? – спросил я, но голос мой прозвучал так жалко, тихо, как стон.
– Нет, – со смешком ответил громоподобный голос, правда в этот раз звеня, как в пустом ведре.
– Я умер? – опять спросил я.
– Пока нет. И я, как врач, постараюсь этого не допустить.
Врач? Какой, на хрен, врач? Это…
Всё исчезло, как будто выключили рубильник.
Боль! Всё, что я знаю – боль! Только боль! В пустоте небытия – боль!
Опять отсвет далёкий. Двигаюсь к нему. С удивлением обнаруживая, что чем больше я приближаюсь к свету, тем меньше боль! Это придало мне сил, я стал двигаться быстрее. Вот я уже вижу, откуда свет. Дверь. Открытая дверь. Из неё льётся ослепительный свет, изгоняющий боль. Как я хочу ворваться в эту дверь, в эти сияющие врата! Где нет боли, где нет сомнений, угрызений, сожалений. Я понимаю, что при этом нет и жизни. Но что моя жизнь? Игра! И я не игрок. Я – игрушка. Сломанная игрушка. Которая больше не годится для игры.
Сияющие Врата! Я – на пороге. Боль совсем ушла. Как же хорошо-то! Как легко!
Мне остался – шаг. Ступить его, чтобы пройти точку невозврата.
И тут до меня донёсся далёкий-далёкий голос. Настолько далёкий, что не услышать, не разобрать слов. Только голос. Но я ждал его, потому услышал. И рванул в противоположную от Сияющих Врат сторону.
– Витя! Не оставляй меня одну! Витя! Я не могу без тебя! Я – люблю тебя! Не бросай меня!
Боль! Она навалилась с прежней силой. Но вздохнув чуть без боли, терпеть её теперь оказалось существенно труднее. И каждый шаг от врат давался всё труднее. Если на свет я плыл как лист берёзы по воздуху в свободном падении, то сейчас продавливал тьму – с огромным приложением сил, терпя всё усиливающуюся боль, таща за собой вагон какого-то балласта. А, вон что! Это балласт прожитых жизней.
Каждый шаг – выше твоих сил. Но ты делаешь его. Через боль. И сделав этот шаг, вдруг понимаешь, что можешь сделать ещё шаг. Через не могу, через невозможно! И – ещё шаг.
Путь к Вратам был очень быстрым. Несколько мгновений. Путь от Врат – бесконечно долог. Целую эпоху я продавливал тьму небытия.
И вот – серое марево. Утыкаюсь в него, давлю. Оказалось, что это какая-то мембрана, створки которой расходятся вверх и вниз. Они – расходятся. Это были многотонные, но мои – веки.
Она! Она! Вся в слезах, нос сморщен, нежные губы – ломаной кривой. На подбородке дрожат алмазами капли слёз.
– Не плачь!
Мой голос – жалок.
– Я с тобой! Я всегда буду с тобой! Я обещаю! Всё будет хорошо! Верь мне! Веришь?
– Верю!