Виталий Храмов – Испытание огнем (страница 80)

– Ну-ну…

– Пшёл вон!

Протопали грузные шаги Громозеки. А я остался один на один с болью. И мыслями. И рефлексией. О самобичевании. Громозека прав, не следовало мне лезть в пекло. Это ещё хорошо, что всё обошлось. Разве мало мы видели, что случается с подразделениями, разом потерявшими командование? Разгром. И дело тут не в тактике, а в морали. Убили командира, «шеф, шеф, всё пропало!», паника, сумятица, разгром, сбор пленных. Эх, рано мне ещё на полк! Рота – вот мой уровень.

Тут как раз припёрся начальник нашей СБ, он же командир комендантского взвода. Тоже перец непростой. Чувствовалась в нем та же закваска, что и в Громозеке, а судя по отношению этого Громозеки к командиру взвода – весьма почтенное, до дрожи, – под видом старлея мне впихнули тёртого волчару-чекиста. Но по факту он мой подчинённый, поэтому был усажен, и под мою диктовку записал мой рапорт, где я изложил все свои косяки и просил отстранить меня от командования полком.

– Отправь вышестоящему командованию.

– Глупо. Честно, но глупо. Было бы кого поставить, уже поставили бы. Если выживешь – дивизию примешь. Сейчас в генералах ходят даже не ротные, взводные.

– А у меня рембатом командует генерал, комендантским взводом командует высший командир. Ты полковник, генерал?

– Секретно. И не важно. Сохранение твоей целостности и секретности только часть моей работы.

– Что-то интересное нарисовалось, раз ты так откровенен?

– Изменились некоторые обстоятельства. Да и твоё ребячество сильно осложняет работу.

– Про ребячество уже Громозека проработал меня. А что за обстоятельства?

– Появился интерес к тебе от людей, у которых его к тебе не должно быть. Действуют грубо, нагло. Не исключаем попытки силового захвата.

– Те, что Кельша на гоп-стоп взяли?

– Не исключено. Или под них работают. Тебя ставим в известность, чтобы опять дров не наломал. Их надо брать и колоть, а не закалывать и стрелять. Понимаешь? Нам не они нужны, и даже не их организаторы, нам нужны идейные вдохновители.

– Понимаю.

Я вздохнул, застонал – больно. В голову пришла мысль, решил озвучить:

– Вы и на фронт меня пустили как наживку. Ловля на живца.

– Ты против?

– Как ни странно самому себе признаться, но нет. Не против. Что надо делать?

– Ничего особенного. Единственное, всеми путями попытаться не покинуть расположение полка. Ни в госпиталь, ни в штабы, ни в тылы. Ни под каким предлогом. Даже если аргументы будут очень вескими. Не понял? Нам их проявить надо. Нужный нам интерес отличить от обычного любопытства. У нас будет только одна попытка, а потом о-очень мало времени.

– Тогда я не понимаю, почему мне разрешили на фронт, а не заперли.

– Как раз тут, в бардаке фронта, и создаётся у них иллюзия возможности изъятия тебя. В тылу бы они не проявились. А нам их надо быстро увидеть и понять, что это, кто они, чего хотят и зачем.

– Мне и самому любопытно, кто же это. Наши, немцы, заклятые союзники или ещё кто. Масоны какие-нибудь. Миф о единстве и сплочённости народа и партии действительно оказался мифом.

– Я думал, ты уже достаточно взрослый, чтобы понять, что такое миф и для чего он создаётся. А что есть жизнь.

– Несовершенство человеческой природы – вот что такое жизнь. Эгоизм, жадность и трусость. Жаль, что такие мрази в верхи пролезли.

– Так других-то мало. Исчезающе мало. А с войной всё усложнилось. Работаем с тем материалом, что есть. Давай оставим этот разговор до лучших времён.

– Эти лучшие времена могут и не наступить. То, что я увидел других, даже не знаю как их, вас, других, назвать, уже великое чудо. Жил я как в гнилом болоте – одни мрази вокруг. Гноем всё отравлено. Смердит, и так сильно, но постоянно, что перестаёшь эту вонь различать. Отравляешься ею, гнилью разложения, сам смердишь, гниёшь, а считаешь, это нормально. Все же так живут.

Тут я понял, что разговариваю сам с собой. Мой собеседник-чекист давно покинул меня. А с собой я не любитель болтать. Не считаю себя ни умным, ни интересным. Ноль.

Сколько продолжалось моё самобичевание, не знаю. Глаза завязаны, тишина. Лишь изредка бухают взрывы и трещат пулемёты – не считается.

Воюю вслепую. Мираж

Потом пришёл Громозека, сказал, что нам (мне) прислали нового полкового врача. Тут она представилась, а меня словно током пробило – у неё был голос моей жены. Горячо любимой и потерянной. Мой некрепкий рассудок не выдержал, и крыша моя опять потекла:

– Как? Ты что тут делаешь? Как ты тут оказалась? Неужели?

Я, видимо, привел их в сильное замешательство. Но Громозека на то и осназовец, чтобы быстро соображать:

– Он контуженый. Часто бывает не в себе, – пояснил он.

– Бывает, – ответил любимый голос.

Нежные, аккуратные руки стали гулять по моему лицу. А потом нежность кончилась. Когда отрывали бинты, я потерял сознание.

– Ну и учудил ты, командир, – заявил мне Громозека, когда я его стоном оповестил, что очнулся. – Заставил даму краснеть.

Что ему сказать? Что его командир – временно избежавший психушки шизик? Так он и сам знает. Как сказал мне СБ, «работаем с тем материалом, что есть». Вот и со мной работают. С тем, какой есть.

– Кто такая хоть? Узнал?

– Угу, – буркнул он полным ртом.

– Хорош хомячить, харя треснет, докладывай!

– Я как просёк твой повышенный интерес к дамочке, сразу доложил старшему. Он и пробил. Не мог ты с ней пересекаться. Никак.

– Это-то ясно. Обознался я. Ты про неё докладывай!

– Родом из Москвы. Там же училась в школе, потом на врача выучилась. За нашего замуж вышла. Пограничник. С ним уехала на заставу. Он успел до командира погранотряда дорасти, она, соответственно, до врача отряда. Было двое детей. В первый же день войны схоронила всех троих. С окруженцами пробивалась на восток, потом примкнула к партизанам. Этой зимой была тяжело ранена и вывезена самолётом на Большую землю. Вот. После излечения была приглашена к нам, согласилась. Она теперь наша.

– «Наша» – это НКВД?

– Ну да. Я и говорю. Вот. Опыт у неё огромный. То есть врач хороший. Надо тебя на ноги поставить.

– Сам хочу, веришь?

– Угу. Всё.

– Как всё? Красивая хоть?

– Сам увидишь. Одним глазом, но сам. Вот, сейчас Прохор отоспится, обещал тебе левый глаз поправить.

– Почему левый? Надо правый!

– Вот уж не знаю! Я тебе что, врач? У них и спросишь. Дай пожрать, командир, поспи лучше.

Вот и поговори с этими чекистами. Пятьсот мильонов невинных и убиенных! Ничего в них человеческого! Только бы пожрать да поспать. А вдруг это она? Или её двойник? Был же мой двойник? Может, врачиха – её двойник?

– Сколько времени?

– Три – тридцать четыре, – ответил Громозека с набитым ртом. – Скоро начнётся. Чую, немец сегодня решит утренний кофей пропустить. Надо пожрать успеть – когда ещё придётся? И Прохора будить.

Прохор сунул мне в рот какую-то деревяшку.

– Надо! – сказал он.

Он стал лечить мне глаз. Боль была такой, будто в глазницу налили расплавленного свинца, так жгло. Если бы не палка во рту, я бы и немцев перепугал. А так – только наших.

– Всё! – сказал Прохор, и я услышал возню. Оказалось, он потерял сознание, Громозека его подхватил, потащил на топчан. Потом пришла она, развязала мне бинты – опять больно отрывая. Но я её наконец увидел.

Тёмноволосая, чернобровая, с длинными тёмными ресницами, карие огромные глаза, высокий лоб, алые губы сжаты стрункой – разглядывает.

– Привет, красавица!

Ох, как мы умеем строго хмуриться!

– У тебя в роду не было шамаханских цариц?

Брови остались нахмуренными, но глаза блеснули:

– Что-то цыганское было. Раз различили мою родословную, значит, вы меня видите.