Виталий Хонихоев – Тренировочный День 14 (страница 5)

— До встречи после перерыва, друзья!

— «Оранжада»! Освежает!

Глава 3

Глава 3

Женская раздевалка в спорткомплексе «Олимп» была тесной, низкой, с шершавыми стенами, крашенными в казённый бледно-зеленый цвет и старыми деревянными шкафчиками вдоль стен — из тех, что помнят ещё шестидесятые. Когда строили этот новенький, с иголочки спортивный комплекс, на гостевую раздевалку, видимо, не хватило ни фантазии, ни бюджета. Или хватило, но ровно столько, сколько полагается гостям — чтобы было куда повесить куртку и где переобуться, чего еще нужно? Две длинные деревянные скамейки, обитые дерматином, новеньким, скрипучим. Душевая за фанерной перегородкой — оттуда тянуло сыростью и хлоркой. Под потолком — одна длинная люминесцентная лампа, которая еле слышно гудела и иногда подмигивала, словно заговорщик. В углу — бойлер, который негромко, но настойчиво журчал — словно ему тоже было что сказать.

Двенадцать девушек в маленькой комнате. Было тесно, пахло, разогревающей мазью и чем-то хвойным из душевой. В воздухе висела особенная, свинцовая тишина проигрыша, когда всё уже сказано счётом на табло, а слова ещё не нашлись.

Арина Железнова стояла у стены, привалившись спиной к шкафчику и скрестив руки на груди. Смотрела перед собой. Ладони — красные, пальцы чуть подрагивают. Она била в полную силу, вкладывала всё, и всё возвращалось обратно, отскакивало от стены Коваржовых. На скуле — мелкая ссадина, то ли от мяча, то ли от чего еще. Она её не замечала. Арина сейчас вообще мало что замечала. Внутри неё происходило что-то тёмное, тяжёлое, похожее на работу доменной печи — переплавка обиды в нечто другое, более опасное и более полезное. Маша видела это не в первый раз и знала: с Ариной сейчас лучше не разговаривать. Пусть перегорит.

Алёна Маслова сидела на полу, вытянув ноги и откинув голову к стене. Мокрая от пота, красная, с прилипшими ко лбу короткими прядями. Форма потемнела на спине и под мышками. Она не плакала — Маслова вообще никогда не плакала на памяти Маши, — но обычное её выражение лица, это вечное «а вот и я, скучали?», куда-то делось, и без него Алёна выглядела непривычно маленькой и непривычно взрослой. Колени в синяках — старых и свежих вперемешку. Наколенники сползли к щиколоткам, и она не потрудилась их поправить.

Надя Воронова сидела на краю скамейки, сгорбившись, обхватив себя руками, словно ей было холодно. Нижняя губа — белая, закушенная. Глаза — сухие, но красные. Она не плакала, но было видно, что держится из последних сил. Рядом с ней — полотенце, скомканное в тугой узел. Юля Синицына сидела напротив, прямая, как линейка, с бутылкой воды в руке. Пила маленькими глотками, ровными, отмеренными — глоток, пауза, глоток, пауза. Лицо — спокойное, закрытое, как витрина магазина после часов работы. Юля всегда была такой. Внутри мог бушевать пожар, землетрясение, конец света — а снаружи была ровная, прохладная поверхность, о которую разбивались чужие эмоции и тревоги. Маша иногда завидовала этому умению. Чаще — тревожилась.

Валя Федосеева сидела отдельно от всех, на дальнем краю скамейки, у самой стены. Она занимала много места — не потому что хотела, а потому что иначе не умела. Широкие плечи, длинные руки, крупные кисти — Валя была создана для волейбола так же естественно, как корабль создан для моря. Но сейчас этот корабль сидел, ссутулившись, втянув голову в плечи, и старался стать как можно меньше.

Гульнара Каримова и Зульфия Рахимова сидели рядом, плечо к плечу, в чистой, сухой форме — они не играли. Свежие лица среди измотанных. Гульнара — невысокая, жилистая, с чёрными косами, убранными под повязку, — листала что-то в маленьком блокноте, своём собственном. Зульфия — чуть выше, мягче, с круглым лицом и спокойными тёмными глазами — сидела, положив руки на колени, и ждала. Они обе ждали.

Лиля Бергштейн сидела на скамейке рядом с Жанной Владимировной и ёрзала. Перевязка на голове — белая полоска бинта, слегка сбившаяся набок, — придавала ей вид раненого солдата из фильма о войне. В руках — не свой блокнот, а блокнот Виктора, который тот сунул ей, уходя. Лиля его листала, водила пальцем по строчкам, щурилась, шевелила губами. Время от времени поднимала голову, смотрела на дверь, снова утыкалась в блокнот. Она одна во всей этой комнате не выглядела подавленной. Она выглядела — занятой.

Жанна Владимировна — врач команды, сорок три года, тёмно-русые волосы в тугом узле с воткнутой ручкой, белый халат накинут на плечи — сидела рядом с Лилей и не спускала с неё глаз. Периодически поворачивала к ней маленький фонарик и проверяла зрачки.

Маша стояла у двери. Она ждала Виктора.

Дверь открылась. Он вошёл, закрыл за собой, прислонился к ней спиной. Обвёл комнату взглядом — медленно, по лицам, по одному, как учитель, пересчитывающий класс перед уроком. Остановился на Лиле. Та подняла блокнот и помахала им, как флажком. Он чуть кивнул. Перевёл взгляд на Машу.

— Все здесь?

— Все, — сказала Маша.

Он помолчал. Потом сказал:

— Мы проиграли первый сет. Двадцать пять — три. У нас есть пять минут чтобы собраться и снова выйти на площадку, но не как проигравшие в первом сете, а как золотые рыбки.

— Золотые рыбки? — подняла голову Алена Маслова.

— Говорят, что у золотых рыбок очень короткая память. — откликается Виктор: — вот только взгляд отвели и уже забыли. К сожалению то, что мы проиграем — было понятно с самого начала. Мы приехали чтобы сыграть с городским любительским клубом второй чешской лиги товарищеский матч… а встретились с «основой» национальной сборной. С теми, кто занесен в мировую таблицу рейтинга, с теми, кто выйдет отстаивать честь страны на Олимпиаду. Поймите, против нас — лучшие. Самые лучшие. В этой стране нет никого лучше них. Яра-Мира, Немцова, сестры Павла и Петра… против нас титаны. Они — профессионалы, сыгранная команда даже не высшей лиги, девочки. Это — национальная сборная. У нас с самого начала не было шансов.

— Но… — начала было Маша: — но, ведь и мы тоже… да мы не сборная, но мы уже в первой лиге! И… у нас есть Лиля! И Железнова! — она оглянулась по сторонам, словно ища поддержки: — правда, девочки?

Девушки отводили глаза в сторону, кто-то смотрел в пол, старательно избегая встречаться с ней взглядом.

— Это нечестно! — сказала Алена Маслова, вставая с пола и подтягивая свои наколенники: — как это может быть честным⁈ Они выставили против нас сборную! Эти… они никогда не были в составе «Олимпа»! Шулерство! Как можно с такими дылдами-близняшками играть⁈ Аринкины мячи от них отскакивают! А она со всей дури лупила, я сама видела!!

— … как бетонная стенка эти двое… — бормочет себе под нос Арина Железнова: — как бетонная стенка, честное слово…

— Немцова мертвые мячи поднимает с полу!

— Вы выдели как Петра подает⁈

— И эта длинная дылда что вместо Моравцовой вышла!

— А ну тихо! — повышает голос Маша: — заткнулись все! Дайте Витьке сказать! Понятно, что проиграли первый сет! Что дальше делать? Как ситуацию выправить? Вить?

— А никак. — отвечает Виктор: — у нас нет шансов.

— Чего⁈

— Как нету⁈

— Я не собираюсь проигрывать!

— Вить!

— А чего вы хотели? — Виктор отрывается от стенки и встает ровно, разводит руками: — посмотрите на уровень. Их и наш. Каждая из них лучше, чем мы. И это ладно, у нас тоже есть игроки, которые могут быть на их уровне… — он обводит всех взглядом, останавливаясь на Лиле, Арине и Евдокии Кривотяпкиной, которая стояла, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.

— Но… они сыграны. Волейбол — это командная игра. — говорит Виктор и его слова режут острым ножом, заставляя опускать глаза и горбиться в плечах: — нельзя в одного выиграть. А они не просто хорошие игроки, они отличные игроки, лучшие из лучших… и как будто этого мало — они сыгранная команда, а не кучка выдающихся индивидов, играющих каждая в свою игру, как у нас. До того, как Квету Моравцову, прежнего капитана «Олимпа» — не приземлили на скамейку — у нас был шанс. Сыграть на том, что она — новый фактор, песчинка в отлаженном механизме… но они посадили ее сразу же. И теперь против нас отлаженная боевая машина чехов, национальная сборная. Что мы можем сделать чтобы выиграть? Ничего.

— Совсем ничего? — опускает руки Маша.

— Совсем. — качает головой Виктор. В раздевалке наступает тяжелое молчание. Девушки изучают кафельный пол, кто-то тихо вздыхает, кто-то так же тихо выругался. Где-то в душевой капает вода.

— Но мы все еще можем собраться и дать бой! — говорит Маша, не желая сдаваться: — мы все еще можем…

— Посмотри на них. — тихо говорит Виктор: — оглянись…

Маша оглядывается. Девушки все так же отводят глаза, единственная кто встречает ее взгляд и выдерживает — Евдокия Кривотяпкина, странная девушка со шрамом на щеке и пластырем на переносице, со стрижкой «ежиком». Никогда такого не было, чтобы ее девчата — боялись с ней взглядом встретиться.

— А что я могу. — в ответ на ее взгляд разводит руками Алена Маслова: — прав Витька, они как титаны, как крепостные стены… а мы только люди.

— Но… Витя! — Маша оборачивается к нему: — можно же еще…

— Хватит. — короткое слово обрубает ее на полуслове. Каримова. Гульнара встает со своего места и складывает руки на груди.

— Хватит. — говорит она: — что, никогда не проигрывали что ли? Хватит тут сопли разводить. Нельзя все время выигрывать. Нужно уметь проигрывать с достоинством. В тот раз в Ташкенте, когда вы нами пол вытерли — думаете у нас в раздевалке медом было намазано? Привыкли идти по жизни маршем, сахарные девочки из Сибири? Это жизнь. Утерлись и пошли дальше.