Виталий Хонихоев – Башни Латераны (страница 41)

— Церковь открыла все амбары. Все храмы стали госпиталями. Благословлённая пища поможет тем, кто голоден, кто ранен, кто умирает…

Он сделал паузу, и в зале все поняли: дальше будет «но».

— Но даже благословение не творит чудес из воздуха. Мы продлим запасы… Но и только. Нам нужны воины а не еда.

Генрих Линденберг, глава Малой торговой гильдии, выглядел как живой мертвец. Осунувшееся лицо, красные глаза, руки, которые мелко дрожали. Смерть дочери сломала его, но он всё ещё был здесь. Долг сильнее горя.

Голос его был тихим, надтреснутым, еле слышным:

— Склад с провизией сгорел. Запасы муки и зерна, почти половина… — он опустился обратно на стул, закрыл лицо руками.

— Только этого не хватало. — вздохнул барон и потер виски пальцами. Поднял голову и криво усмехнулся: — а с другой стороны на черта нам сейчас запасы. Ясно же что мы недели не продержимся. Что же… — он сделал паузу, глядя на окружающих. Стиснул зубы. Выбор, всегда был выбор, и он как главный тут — должен был его сделать. Может быть, он зря понадеялся на защиту Благочестивого Короля Гартмана Четвертого, может быть, не стоило быть верным клятве которую приносили его отец и дед этой династии? Может быть, нужно было раскрыть ворота города и накормить, напоить плотью города армию Арнульфа?

Даже сейчас у него все еще есть выбор. Он может послать гонца за стены, послать чтобы выторговать условия сдачи. Первое — никакого разграбления города… и это условие Арнульф скорее всего исполнит, ему и самому нужна Вардоса как город, как торговый центр, как источник денег и провизии, а также людей в его армию. Второе — никаких казней его людей. И это тоже исполнимое условие. Всего лишь принести присягу королю Арнульфу, единственному настоящему королю Латераны, ныне присно и во веки веков. Третье… позволить Вардосе остаться в статусе вольного города. А вот тут… тут юный и горячий Арнульф скорее всего не согласится. И Вардоса станет ленным владением нового короля или кого-то из его присных, подаренная как кусок мяса на серебряной тарелке. Что будет дальше? А дальше будет уже не его, бывшего фон Вардосы забота. Но он знает этот город, знает, что эти люди не станут мириться с тиранией нового правителя, который конечно же задерет налоги чтобы выжать из города как можно больше. Итог — бунт, восстание, его подавление… и все те же тела на ветках деревьев, сожженные дома и женщины в разорванных платьях, рыдающие над своими мужьями и детьми. Итог… итог всегда один. Впрочем, если бы у него были твердые гарантии — он, может быть, и согласился бы на это. Сдал бы город Арнульфу, сам постарался бы занять место управляющего, сгладить противоречия между новой властью и горожанами… но гарантий никаких не было. Юный Арнульф прославился еще и тем, что не исполнял свои договоренности. Герцог Мальтийский, кузен Гартмана открыл ворота своего замка, сдавшись на милость победителю без боя… а потом неожиданно умер. И наследство отписал не своим детям, а «милостивому истинному королю Арнульфу». Если бы на его месте был Гартман, то барон мог бы договариваться о сдаче. Но не с Арнульфом.

Он вздохнул. Ничего не остается, только стоять до конца. Ходят слухи что Гартман все же двинулся к Вардосе, падение города ему очень невыгодно. И если он зажмет Арнульфа во время осады, то может и выиграть. Вот только барон понимал, что эти слухи — не более чем просто слухи. Возникающие среди людей от отчаянной надежды, от веры что все будет хорошо, и Архангел их не бросит в тяжкую годину.

В этот момент у дальней стены поднялся молодой офицер городской стражи. Лицо бледное, взгляд беспокойный.

— Простите, милорды… Есть ещё кое-что. Про… про защиту пролома в восточной стене.

Все головы разом повернулись к нему. Офицер сглотнул, но продолжил: — Город полон слухами. Про неизвестного воина. Который держал брешь. Один. Пока не подошла тяжёлая пехота. По помещению прокатился гул голосов. Кто-то кивнул. Кто-то нахмурился.

Бранибор Каменски глухо подтвердил: — Я видел. Сам видел.

Он поднялся, массивный, как башня, и его голос прогремел под потолком большой залы.

— Один человек. В полном доспехе. С мечом. Стоял в проломе, где должны были стоять десять, плечом к плечу. Не знаю кто это, но он бился как демон. Никто из тех, кто приближался к пролому не выжил. Славный был бой.

Он сжал кулаки: — мы подоспели вовремя, на ногах уже почти никого и не было, только несколько людей Волка, да и те едва держались. Знаете же как мы встаем — щитами в землю. И… вперед. Так вот, этот воин — стоял прямо перед нами. Я имею в виду что, если сзади твоя тяжелая пехота подходит, тут не зазорно назад отойти, за щиты. Обернулся, посмотрел… шаг назад сделал, потом другой. Вон, люди Волка так и сделали… — он кивнул на Курта Ронингера: — так бы все сделали. На кой черт помирать, если свои подошли?

— С момента как подошли люди Бранибора пролом было не взять. — откидывается на спинку стула Курт и кладет руки на стол перед собой: — такая тяжелая пехота как у него — редкость в наши дни.

— Спасибо. — кивает Бранибор, наклоняя голову в знак признательности: — но этот вояка не отступил, представляете? Так и стоял впереди нас, как скала. Я бы такую к себе в сотню взял, дал двуручник хороший или топор на длинной рукоятке и за щитами поставил. Такие как она — строй на раз пробивают.

— Она? — поднимает брови барон. Женщины-воины не были такой уж редкостью, с талантом к усилению даже женщина могла биться наравне, а то и лучше, чем многие воины, но все же у него в страже таких было… человек пять. И всех он знал поименно.

— Видно же что девка. — пожимает плечами Бранибор: — молодая еще. Доспехи с чужого плеча. Меч ей не по руке, ей бы молот боевой или палицу, все больше толку. Видно же что она к другому оружию привыкла — мечом как молотом бьет. Нет, с силушкой там все в порядке, вот только меч у нее потом сломался, не выдержал такого обращения. Мы подошли, ее за щиты взяли и вперед вышли, чтобы не убили. А потом магистр Грюнвальд стену заделал. И все. Куда она потом делась… — он снова пожал плечами и посмотрел на Курта Ронингера: — слышал с твоими ушла.

Барон повернулся к командиру наемников который сидел, сложив руки перед собой, задал ему короткий вопрос:

— Твоя?

— Моя. — кивнул Курт и поднял руку, предупреждая следующий вопрос: — все с ней в порядке. Она просто попросила… не афишировать ее имени. По… семейным причинам.

— Понимаю. — наклоняет голову барон: — с одной стороны понимаю, женщины-воительницы дурной славой пользуются, но тут! Она же город спасла. Я хочу ее наградить. Людям сейчас нужен герой и будет даже лучше если это женщина. Это вдохновит наших горожан.

Курт медленно кивнул. В его голосе скользнула ирония — горькая, усталая: — Если позволит, приведу. Теперь все говорят: город держится на чуде. А нам, похоже, так и жить — от чуда к чуду.

Барон кивнул, но взгляд его снова стал пустым, отсутствующим, как у человека, который слишком хорошо видит будущее:

— Даже если сегодня мы удержали стены… завтра враг будет настойчивее. Послезавтра — ещё сильнее. Трое архимагов… вы понимаете, что это значит.

Он оглядел собравшихся, и в его голосе прозвучала сталь:

— Если у кого есть тайный запас, идея, хоть одна мысль, как продержаться ещё день — пора выкладывать на стол. Если нет… значит на сегодня совещание закончено.

Отец Бенедикт медленно поднялся, благословил собравшихся тройным касанием — лоб, губы, сердце:

— Триада да хранит город и тех, кто готов встретить судьбу с честью. Но чудо не стоит дразнить. Лучше быть готовым ко всему.

Люди начали расходиться. Медленно. Молча. Без споров, без разговоров. Решения были приняты. Завтра снова будет битва.

Оружейная барона находилась в подвале резиденции, за тремя дверями и двумя охранниками. Здесь хранились лучшие доспехи города, оружие предков фон Вардосов, артефакты и реликвии, собранные за столетия. Воздух был сухим, пахло маслом, металлом и чем-то древним — пылью веков, пропитавшей камень стен.

Факелы в держателях вдоль стен отбрасывали длинные дрожащие тени. Свет скользил по рядам доспехов, выставленных на деревянных манекенах — тяжёлые латы дедов и прадедов, кольчуги с гербами давно угасших родов, шлемы с забралами в форме звериных морд. Вдоль одной стены — стойки с мечами, топорами, алебардами. Вдоль другой — щиты, некоторые расписаны выцветшими гербами, некоторые просто покрыты вмятинами и царапинами — памятью о битвах, чьи имена давно забыты.

В углу, на массивном дубовом столе, лежала Алисия.

Она была неподвижна, руки сложены на груди, глаза закрыты. Доспехи сняты, аккуратно сложены рядом — помятые, в глубоких вмятинах, кое-где разошлись швы. Меч, которым она дралась, лежал тут же — сломанный пополам, лезвие треснуло от рукояти до середины клинка. Оружие не выдержало той силы, с которой она била.

Лео сидел на низкой скамье рядом со столом, обхватив голову руками. Он не плакал — слёз не было, только пустота. Тупое, выжигающее изнутри осознание того, что он сделал. Что он продолжает делать.

Нокс сидел у его ног, неподвижный, чёрный силуэт с янтарными глазами, которые светились в полумраке. Кот молчал. Всегда молчал. Но Лео чувствовал его взгляд — тяжёлый, оценивающий, словно зверь ждал, что хозяин наконец сломается.