Виталий Хонихоев – Башни Латераны 5 (страница 30)

— Истинное Дитя, — сказала Элеонора. Она вспомнила первый вечер, обрывки слов Агнессы, которые тогда не складывались в картину.

— Одно из них. — Верди провёл пальцем по карте. — Трактат говорит о нескольких… инструментах, которые Древние оставили. Стражи, что следят за миром. Строители, что восстанавливают. И — судья. Тот, кто должен прожить жизнь среди людей и вынести вердикт.

— Вердикт? — Элеонора нахмурилась.

— Готов ли мир, — сказала Агнесса. — К возвращению.

Тишина. Свеча оплыла, и пламя качнулось, бросив тень на карту.

— Это значит, что Истинное Дитя сейчас… — начала Элеонора.

— Где-то здесь. — Верди обвёл пальцем область на карте. — Ходит среди людей. В чужом облике, с чужой жизнью. Собирает… не знаю что. Впечатления? Опыт? Данные? Я не знаю, как это назвать. Но когда закончит, — он постучал пальцем по карте, — подаст сигнал. И тогда они вернутся.

— И Прорыв… — Элеонора посмотрела на красный кружок на карте.

— В трактате описаны признаки, предшествующие возвращению. — Верди выпрямился. — Аномалии фоновой магии. Странности с животными. Всплески демонической активности — как предвестники, как рябь на воде перед штормом. Не сам Прорыв, магистр. То, что происходит перед ним. Когда барьер между мирами начинает истончаться.

— И вы фиксируете эти признаки, — сказала Элеонора. Не спросила.

— Вторую неделю. — Он кивнул. — Всплески фоновой магии, нарастающие. Крестьяне жалуются — скотина мечется по ночам, собаки воют на пустое место. Молоко киснет, медь покрывается патиной, дети не спят по ночам. В деревне к северу колодец пересох за одну ночь, а в соседней — вода стала красной. Мелочи. По отдельности каждая объяснима.

— Но вместе… — продолжает его мысль Агнесса.

— Вместе они в точности повторяют последовательность, описанную в трактате. День в день, магистр. — Он постучал по бумагам. — Я двадцать лет считал этот текст любопытным бредом.

Агнесса достала из-за пазухи сложенный лист. Развернула, положила поверх карты. Элеонора увидела столбцы — слева даты, справа пометки. Почерк Агнессы — мелкий, аккуратный, монашеский.

— Я свела. — Сказала Агнесса. — Пророчества из трактата — левый столбец. Наши наблюдения — правый. Одиннадцать из четырнадцати совпадений. Три оставшихся ещё не наступили. Если последовательность верна — следующее совпадение через два-три дня. Последнее — через неделю, может полторы.

— А после последнего? — спросила Элеонора, хотя уже знала ответ.

— После последнего — Прорыв, — сказала Агнесса. — Если верить трактату, в этом месте, — она ткнула пальцем в красный кружок, — откроется проход. Демоны пойдут первыми, как всегда. Они не союзники Древних, они… паразиты. Лезут в каждую щель. Когда Святой Августин запечатывал разлом при Первой Демонической — он запечатывал не приход Древних, а демонический Прорыв, который случился попутно, как побочный эффект. И это мне непонятно, ведь Святой Августин учит нас что Древние воевали с Демонами. Это или дверь для Древних или все же Портал Демонов? До тех пор, пока не увижу собственными глазами — не поверю.

— Какая разница? — тихо задает вопрос Верди: — и даже если так — какая нам, в сущности, разница кто придет — Демоны или Древние? Люди даже между собой не могут договориться, думаешь мы потерпим тех, кто бросил этот мир тысячи лет назад и вдруг решил вернуться, забрать его себе?

— Ты еретик, Томаззо Верди. Еретик, не верящий в учение Церкви. В Учении ясно сказано, что…

— Учение — это не догмат, Агнесса. Учение — основа, данная нам для того, чтобы мы учились думать самостоятельно. Если никакого Прорыва или Двери не будет — ну и слава Триаде, значит я всего лишь старый параноик, вернемся в Альберрио, я восстановлю магистра в правах, сниму с нее все обвинения перед Церковью и Инквизицией… — он поднимает руку и демонстрирует перстень с печатью, украшающий его средний палец: — у меня есть полномочия выступать в этом деле от имени Святого Престола. Все что мне нужно будет тогда — это отыскать Истинное Дитя, некую Беатриче Гримани и вашего бывшего ученика, магистр, того самого Лео Штилла.

Вот оно, подумала Элеонора, вот и отравленное лезвие. Конечно все было слишком хорошо для того, чтобы поверить в это. Я дам тебе свободу, магистр… все что нужно — это не просто предать своего ученика, но сделать так, чтобы его поймали.

— Я поняла вас, Квестор. Я все сделаю. — говорит она, наклоняя голову. Один раз она уже предала своего ученика, выдав его следователю… и ведь ее почти не пытали. Она сглотнула. У всего есть цена. У фуража, за который приходится платить вдвойне. У свободы, цена которой слишком высока для нее.

Глава 16

Глава 16

Она забрала флягу у него из рук, заметив, что его пальцы подрагивают. Лео не сопротивлялся, только проводил её взглядом, попытался удержать, не смог. Она сделала глоток и закрутила крышку. Вода была тёплой и отдавала металлом, но это не имело значения. Пить ей не хотелось, но так было правильно — выпить из фляги сразу после него, это было верно.

Они сидели в траве, молча. Лео смотрел на небо. Она посмотрела на него. Ссадины на его запястьях, содранные кожаными ремнями, мятая, грязная одежда, нож на его поясе.

Тот самый нож.

Она оставила флягу рядом с ним. Встала. Отряхнула одежду, посмотрела на него сверху вниз, развернулась и пошла. Не оглянулась, не сказала ничего, просто развернулась и сделала шаг. Потом — другой. Сзади он что-то говорил, объяснял, потом — стал кричать в спину… она ушла.

Лес принял её без возражений. Сосны стояли ровными рядами, стволы рыжие в закатном свете, похожие на колонны храма, который кто-то забыл достроить. Под ногами — хвоя, сухая, пружинящая, приглушающая шаги. Пахло смолой и нагретой корой. Из низины тянуло сыростью, чем-то грибным — она различала запахи по отдельности, как ноты в мелодии: прелая листва, мох, мышиная нора под корнями, сосновая живица, дым — далеко, на востоке, кто-то жёг костёр. Если чуть прищурить глаза, перестраивая зрение, то можно увидеть теплый комочек под сосной в шестидесяти метрах на северо-запад, услышать, как быстро бьется сердце в груди у лесного зайца. Если сфокусироваться на вибрации магии, то можно ощутить волну энергии, идущей от ближайшей Башни на юге… и другой, на северо-востоке. Так она всегда знала где она находится и куда ей нужно идти — по Башням, каждая из которых издавала собственную вибрацию.

И если сосредоточиться на ней, то не будет слышно, что там кричит Лео ей в спину. Люди так не чувствуют, она это знала. Но тот период, когда она считала себя такой же как все прошел безвозвратно, умер вместе с ней первой смертью в мраморном саркофаге семьи де Маркетти.

Она шла быстро, не выбирая направления. Просто — прочь. Подальше от поляны, от ямы в земле, от человека, который сидел в траве и смотрел в небо.

Долг оплачен. Или… нет? Он положил её в саркофаг — она закопала его в землю. Он обрёк её на бесконечный цикл смертей и воскрешений — она дала ему попробовать. Всего несколько часов, не месяцы, как она, но достаточно. Достаточно для того, чтобы он понял. Не умом, а кожей, лёгкими, которым не хватает воздуха. Телом, которое не может пошевелиться.

Наверное, кому-нибудь этого было бы достаточно, наверное, кто-нибудь смог бы простить после такого, кому-нибудь было бы достаточно его лица, когда он — понял, что его сейчас похоронят заживо. Той же глупой женщине по имени Влада из поселка Малые Выселки, которая пустила ее к себе в дом и зашила перевязь с ножами.

Она коснулась кожи кончиками пальцев, пробежала по перевязи, которая шла через грудь, наискосок, чуть задержалась на том месте, что починила Влада. Шерстяные скоро сотрутся, вспомнила она, надо бы перешить льняными.

Наверное, Владе этого было бы достаточно — что этот Леонард попросил прощения, признал свою вину. Она — глупая женщина.

Но Беатриче совершенно точно знала, что один раз умереть — этого недостаточно. Сколько раз она воскресала и умирала вновь в том тесном саркофаге? Не счесть. Она перестала считать после первого десятка. Жаль, что нельзя сделать так же с ним… он может умереть всего раз. Люди — хрупкие существа, так быстро умирают.

Нет, поняла она, этого мало. Она сделает так, чтобы он — продолжал страдать. Чтобы умолял о смерти. Это будет продолжаться, пока он не умрет.

Она остановилась у края леса. Сосны расступились, открывая вид на долину. Далеко, на самом краю видимости — тёмная полоса леса, за ней поля, жёлтые и бурые. Ещё дальше, у горизонта, что-то дымилось. Деревня. Три дома, сарай, колодец-журавль. Она видела контуры так отчётливо, словно стояла рядом. Различала цвет дыма — серый, печной, не пожар. Слышала далёкий лай собаки.

Люди так не видят. И не слышат. Она давно перестала притворяться, что не замечает разницы.

Она посмотрела в долину. Раньше ей всегда нужно было спешить, у нее была цель. Этот Леонардо Штилл оставил ей кучу неоплаченных счетов и исчез. Ей нужно было его найти, потому она начала с таверн и кабаков в Тарге, с притонов и темных переулков, потом — вербовщики, потом — его рабыня-ашкенка, потом она метнулась по следам армии короля Арнульфа, затем — разыскала Третий Полк, увидела результаты сражения. Тогда она ощутила что-то вроде паники — а вдруг его уже убили, и она не успеет убить его сама? Что если какой-нибудь пехотинец уже воткнул наконечник пики ему в живот? Или боевой скакун размозжил ему голову тяжелым, подкованным копытом? Или такой же ублюдок как он сам — просунул ему нож под ребро в лагере? Да что угодно с ним могло произойти, в конце концов он мог отравиться тухлой водой, заразиться чахоткой, упасть в выгребную яму по пьяни и захлебнуться…