Виталий Хонихоев – Башни Латераны 4 (страница 27)

— Я должна вас отблагодарить, — сказала она, поворачиваясь обратно.

Гошка выдохнул с облегчением.

— Не надо, правда, — быстро заговорил он. — Мы рады помочь, мы просто…

— Ну… если настаиваешь… мы не откажемся от… — перебил его Пенс, его глаза скользнули по девушке: — скажем скромной суммы… или может ты знаешь где тут драгоценности спрятаны?

— Драгоценности? Я дам вам лучшее, что могу дать, — сказала она тихо. — То, что не смогла получить сама, сколько ни пыталась.

Она шагнула ближе. Ещё один шаг. Остановилась в шаге от Гошки.

Гошка замер, не в силах пошевелиться. Ее глаза смотрели прямо в его, и в них не было ничего — ни злобы, ни радости, ни страха. Только пустота.

— Покой, — прошептала она.

Рука метнулась.

Гошка даже не понял, что произошло. Просто почувствовал холод — острый, жгучий, такой сильный, что на мгновение показалось, будто его окунули в ледяную воду. Холод пронзил горло, растёкся по груди, заполнил лёгкие.

Он попытался вдохнуть, но вместо воздуха в рот хлынуло что-то тёплое и липкое.

Колени подогнулись. Он осел на пол, спиной к стене усыпальницы. Смотрел на девушку — на её лицо, спокойное и пустое, на белые волосы, на глаза, в которых не отражался даже свет фонаря.

Девушка наклонилась к нему.

— Не бойся, — сказала она мягко. — Больно только сначала. Я знаю. Я пыталась сама. Много раз. Это… хорошо. Ты больше не будешь страдать.

Она выпрямилась, повернулась к Пенсу.

Тот уже бежал — к двери, к выходу, к свету. Споткнулся о край саркофага, упал, вскочил, побежал снова. Волна боли застигла его у самых дверей усыпальницы, он схватился за грудь и упал на пол, захлебываясь в собственной крови.

— Тшш… — услышал он тихий голос: — все, уже все… теперь тебе уже никогда не будет больно. Извини, но… — его перевернули на спину и он увидел как это чудовище склоняется над ним с ножом в руке: — какой красивый карий глаз… ну лучше один глаз, чем совсем без глаза…

Он попытался закричать, но силы покинули его и наступила спасительная темнота…

Глава 14

Сначала — огонь. Узкая струя пламени вырвалась из ладони, прочертила круг в траве. Мелкая магия, почти рефлекс — как моргнуть, как вздохнуть. Трава вспыхнула, почернела, свернулась в пепел. Горький запах горелой травы — сухой, едкий, привычный. Все изменилось, а этот запах остался прежним. То, что напоминает ей о том, какой же она была раньше…

Потом — лопата. Обычная сапёрная лопата, которую таскал за ней солдат. Молодой, веснушчатый, с глазами как у телёнка на бойне. Он смотрел, как она берёт черенок голыми руками, как срезает дёрн, как выравнивает землю.

Маг. Магистр третьего круга. Копает как крестьянка. Элеонора видела это в его взгляде. Недоумение. Разочарование. Он, наверное, представлял себе магию иначе. Вспышки огня, повелевающий жест, враги, падающие ниц.

Она тоже когда-то так думала. На деле магия — это подготовка. Часы подготовки ради секунд силы. Пять шагов в диаметре, круг «Гранде Игнис». Земля должна быть ровной, утоптанной, без корней и камней. Она работала методично, не торопясь. Втыкала лопату. Поддевала дёрн. Откидывала в сторону. Втыкала снова.

Пот стекал по вискам. Солнце припекало затылок. Ошейник под высоким воротником — холодный, всегда холодный — давил на горло.

Площадка готова. Элеонора отложила лопату, вытерла руки о дорожное платье. Всё равно уже в грязи и копоти. Достала из сумки на поясе ритуальный нож. Костяная рукоять, лезвие из чернёного железа. Подарок матери на посвящение в первый круг. Единственное, что Инквизиция ей оставила.

«Моя дочь — маг. Моя дочь будет великой».

Мама, посмотри на меня теперь.

Она опустилась на колени у края площадки. Земля была тёплой от солнца, чуть влажной после утренней росы. Пахло полынью и чем-то сладковатым — клевер цвёл где-то рядом, за холмом.

Нож вошёл в землю легко.

Внешний контур. Идеальный круг, ни на волос отклонения. В академии она исчертила сотни площадок, пока рука не запомнила движение. Теперь оно шло само — плавно, уверенно, без единой запинки. Потом — внутренний контур. На ладонь ближе к центру. Между ними — руны.

Игнис. Остриё ножа прорезало землю, оставляя чёткую борозду. Угол — сорок пять градусов. Длина — два пальца. Завиток влево, потом вправо.

Калор. Сложнее. Три пересекающиеся линии, каждая под своим углом. Ошибёшься на волос — и заклинание пойдёт не так.

Флагрантия. Самая опасная. Руна чистого разрушения, руна пожара, руна смерти.

Восемь рун. Равномерно по окружности, как цифры на циферблате.

— Долго ещё?

Голос Вернера. Брат-экзекутор стоял в двадцати шагах — на безопасном расстоянии. Даже пустой круг внушал ему опасение. Она ощутила что-то вроде укола гордости, даже сейчас, даже когда у нее на горле сомкнулся серебряный обруч с кольцом впереди, даже сейчас — они ее побаивались. Однажды… однажды ваши ошейники и цепи не удержат меня, подумала она, заканчивая чертеж, однажды вы ответите за все…

— Час, — ответила Элеонора, не поднимая головы. — Может, полтора. Потом ещё столько же на насыщение.

— Два с половиной часа? — раздражение в голосе. — Мы могли бы просто штурмовать.

— Могли бы. — Она выпрямилась. Отряхнула колени. Посмотрела на деревню.

Веретники. Так их называли местные. Не еретики в полном смысле, не демонопоклонники, не некроманты. Скорее — раскольники. Схизматики. Их вера отличалась от канонов Триады какой-то мелочью — Элеонора даже не помнила, какой именно. То ли они считали, что Дитя было смертным до вознесения, то ли что-то о природе благодати, то ли ещё какая-то богословская тонкость.

Видимо достаточная, чтобы умереть за неё. Деревня была небольшая — два десятка домов, может, три. Но готовились они основательно. Частокол из свежих брёвен, заострённых сверху. Ворота — двойные, окованные железом. На стенах — защитники. Элеонора насчитала не меньше сорока голов над частоколом. У некоторых виднелись арбалеты… тяжелые арбалеты, такие могут и заклинание воздушного щита лопнуть и доспех рыцарский пробить…

— Я вам не советчик, Брат Вернер. — сказала она ровно. — это ваше право, ваш приказ. Прикажете остановиться — я остановлюсь, энергия в круг еще пока не влита… но… — она снова взглянула в сторону частокола. Деревушка-то плевая, три коровы и одна церквушка, подумала она, но если там будут сопротивляться, то обязательно кого-нибудь из Братьев на вилы подымут, а то и не одного. Она тут для атаки, а не для обороны, Школа Огня все-таки. Будут жертвы. Очень надеюсь, что будут жертвы, подумала она, что они все тут сдохнут… особенно этот…

Брат Вернер скривился. Толстый, потный, с красным лицом — он напоминал мясника больше, чем служителя Триады. Но не глупым он не был. Понимал, что без нее они обязательно тут нескольких оставят.

— Поэтому вы здесь, магистр Шварц. — сухо сказал он: — продолжайте.

Поэтому я здесь. Ха.

Элеонора снова опустилась на колени. Последняя руна. Игнис Магнус — руна большого огня. Самая сложная, самая опасная. Девять линий, семнадцать пересечений, каждое под своим углом.

Нож скользил по земле. Линия за линией. Пересечение за пересечением. Наконец — все готово. Она выпрямилась, окинула творение своих рук критическим взглядом, машинально — коснулась серебряного ошейника и поморщилась от холода.

Теперь — насыщение. Элеонора шагнула в центр круга. Закрыла глаза.

Вдох — четыре удара сердца. Выдох — четыре удара. Мир отступил. Звуки приглушились. Запахи исчезли. Остался только круг. Каналы. Восемь каналов, идущих от рун к центру. Сейчас они были пустыми — просто линиями в земле, ничего не значащими. Но когда она начнёт вливать силу…

Элеонора положила ладони на солнечное сплетение. Одну поверх другой, сосредоточилась на точке под руками — там, где, по учению академии, находился исток магического пламени.

Не в голове. Не в сердце. В животе, в самом центре тела.

Огонь рождается из голода, говорила её первая наставница. Старая ведьма из Кёльна, с руками в ожоговых шрамах и глазами цвета пепла. Из желания. Из пустоты, которая хочет быть заполненной. Элеонора потянулась к этой пустоте.

Внутренний жар откликнулся — слабый, едва ощутимый. Угли под слоем пепла. Она начала раздувать их. Медленно. Осторожно.

Это было похоже на дыхание, только наоборот. Не воздух входил в лёгкие — сила выходила из центра, растекалась по телу, наполняла руки, ноги, каждую жилку. Кожа потеплела. Потом стала горячей.

Потом — обжигающей.

Она открыла глаза.

Первая руна светилась. Тускло, едва заметно — красноватый отблеск в прорезанной борозде, как угли в прогоревшем костре. Игнис принял силу. Слабая улыбка тронула ее губы. Все что у нее осталось — голос Огня. Чувство с которым Пламя принимало ее волю.

Элеонора закрыла глаза и продолжила.

Время растянулось.

Минуты? Часы? Она не знала. В насыщении времени не существовало — только поток силы, только руны, только жар, текущий через неё как расплавленный металл.

Вторая руна. Калор. Вспыхнула багровым.

Третья. Флагрантия. Засветилась алым.

Четвёртая.

Пятая.

Рубашка под корсетом промокла насквозь. Волосы прилипли к вискам. Но она не двигалась, не вытирала лицо, не меняла позы. Любое движение — потеря концентрации. Любая потеря концентрации — откат. Откат — это начинать сначала.