Виталий Хонихоев – Башни Латераны 4 (страница 17)

Он помнил, как бойцы Инквизиции работали в Скальной Чаше — все вместе, наваливаясь на копья единым организмом, сравнивал их с тем, что видел и качал головой. Против тех, кто полег в Стеклянных Пустошах его товарищи не выстояли бы и минуты, были бы смяты и опрокинуты.

Капрал Вейс орал по-прежнему, но теперь орал по делу. Не «свиньи» и «черви» — а «второй ряд, подтянись» и «левый фланг, шире шаг». Он всё ещё раздавал затрещины, но реже. И однажды, после особенно чистого перестроения, буркнул что-то похожее на «сойдёт».

От Вейса «сойдёт» — это как от другого офицера орден на грудь. Фон Розенберг не появлялся. Но Лео видел его издали — на плацу, верхом, в окружении других офицеров. Гауптман смотрел на учения молча, неподвижно. Иногда кивал. Иногда качал головой. Люди рядом с ним записывали что-то в книжечки.

Он запоминает, понял Лео. Запоминает всех. Кто как стоит, кто как держит строй. Когда придёт время — он будет знать, кого куда поставить.

Лагерь гудел слухами. Каждый день привозили припасы — телеги с зерном, солониной, бочками с брагой. Интенданты носились как угорелые, считали, пересчитывали, орали на обозников. Кузницы работали день и ночь, и звон молотов не стихал даже после отбоя.

Маги приезжали по двое, по трое. Их было видно издали — они держались отдельно, у них были свои палатки, своя охрана, своя кухня. Обычные солдаты смотрели на них со смешанными чувствами, уж очень дорого те обходились армии, однако и в бою могли порой решающее слово сказать.

— Считал сегодня, — сказал Ханс Грубер однажды вечером у костра. — Уже восемнадцать приехало. Восемнадцать магов, представляете?

— И чего? — буркнул его брат.

— А того, что в прошлом году на всю кампанию было девять. Девять! А тут уже восемнадцать, и ещё едут.

— Значит, дело серьёзное, — сказал Мартен, не отрываясь от своего вечного занятия — он полировал шлем тряпкой, методично, круговыми движениями. — Генералы так просто деньги на магов не тратят.

— А куда пойдём? — спросил Никко. Он сидел рядом с Лео, грея руки у огня. Щит — тот самый, который отдал ему Лео — стоял рядом, прислонённый к бревну.

— А хрен его знает, — пожал плечами Ханс. — Слухи разные. Кто говорит — на Крейгенхольд, кто — на Штернфельд, кто — вообще на столицу Гартмана.

— На столицу — брехня, — отрезал Мартен. — До столицы маршировать и маршировать на пузе через всю страну. Нас перережут на полдороге.

— А если с магами?

— С магами или без — конница есть конница. Растянемся на марше — налетят, порубят, уйдут. Маги по своим бить не станут, да и не будет у них времени позицию занять и круг расчертить, а от переносных мало толку.

Вечером у костра разговор снова свернул к магам.

— Вчера видел ту, в чёрном да белом, — не унимался Фриц. — Высокая, как жердь. Но фигуристая, все везде как надо, сиськи и задница. Волосы — вороново крыло. Глаза — как лёд, иссиня-белые.

— Язык прикуси, — сказал Мартен негромко. — Это, говорят, Изольда фон Райн.

— Кто такая? — спросил Никко.

— Магистр, — отозвался Ханс, понизив голос. — Школа Воли и Льда. Пятый Круг. — Пятый — это как? — Никко придвинулся ближе к огню.

— Это значит, — вмешался какой-то ветеран из соседней десятки, — что она одна стоит столько, сколько целая батарея младших. Пятый — редкость. У нас на всю кампанию таких — пальцев на руке хватит.

— Брехня, — буркнул Фриц, но неуверенно. — Что она делать-то может?

— «Поцелуй Мораны», — сказал Лео, оторвавшись от полировки своего «крысодера». — Был я под Вардосой. Видел.

— Что за поцелуй? — Никко сглотнул.

— Заклинание школы Мораны. — ответил Лео. Все повернулись к нему от костра. Он посмотрел на них, отложил тряпочку с абразивным порошком и пожал плечами: — старая история. Погружает в сон всех в радиусе действия, деталей я не знаю, но весь город сном накрыло. Самое то для штурма.

— Дак Арнульф не занял Вардосу же… — хмурится Фриц: — зубы обломал. Говорят, с той стороны паладины были. Орден Южного Креста, те что на юге оборону против демонов держат.

— Мало ли что говорят. — отзывается Лео и снова берет в руку тряпочку, принимаясь полировать лезвие. Фриц подождал ещё немного, ожидая что тот что-то скажет, но потом понял, что разговор закончен и хмыкнул.

— Слышал я ещё, — сказал Ханс, — что она при самом короле ходит. При Арнульфе. Всегда рядом. То в штабе, то у карты, то на совете. Кто-то сказал — хочет быть с ним.

— Любовница, что ли? — прыснул Фриц. — Вот это я понимаю, Пятый Круг…

— Дурак, — отрезал Мартен. — С такими шутки плохи. За одно слово не то — язык на мороз повесит. И вовсе не потому, что под королём — а потому, что соратница. С ней Арнульф почитай третий год кампанию ведет. Кто такую близко держит — тому она нужна для дела.

— А я слышал другое, — упрямо сказал ветеран. — Что она королевой себя не мыслит. Ей бы стоять у круга, а не на троне сидеть. Но к королю тянется — это верно. Он ей кровь да победы обещает, она ему — силу и страх врагам.

— Страх — это верно, — хихикнул кто-то в темноте. — Видал я, как к её шатрам караул ставят — двойной, из наемников из Гельвеции с алебардами, в доспехах с ног до головы, глаз не видно. Лучше не соваться.

— Запомни, — сказал Мартен Никко, — если увидишь бело-чёрную — не пялься. В глаза не смотри. И под ноги не попадайся. Ей вокруг круга место нужно. Без круга она — человек, но пока круг рисует — подступись ближе — и тебя, дурака, свои же копьями проткнут.

— А мне кузен писал, — вспомнил Ханс, — он писарь при штабе, — так вот, писал: «Её слово — как приказ». Не на бумаге — в голове. Скажет «стой» — и стоишь. Скажет «забудь» — и забудешь.

— Пятого Круга повеление, — кивнул ветеран. — Это вам не лавочник из третьего, что искры пускает. Это — магистр.

— И всё равно, — пробормотал Фриц, — я б такую…

— Попробуешь — отвалится, — отрезал Мартен. — На льду. Или она тебя попробует. Видал я как парни на ледяных кольях корячатся… приятного мало.

Посмеялись, но быстро стихли.

— Ладно, — сказал Мартен, поднимаясь. — Хотите верьте, хотите нет, а одно знайте: если такие, как она, съезжаются — скоро кровь пойдёт. И не только чужая. На войне завсегда так…

Огонь треснул, искры взметнулись, и разговор перешёл на другое — на хлеб, на гулящих девок что в обозе за ними тащились, на то, куда кто деньги после войны потратит, если дело выгорит, а дело должно выгореть…

Лео слушал молча. Он не знал, куда пойдёт армия, — да и какая разница? Его дело — стоять в строю, держать щит, не сдохнуть. А куда маршировать — скажут те, кому положено.

Но одно он знал точно: скоро. Это висело в воздухе, как запах грозы перед бурей. Офицеры стали злее, капралы — придирчивее, интенданты — нервнее. Даже лошади в обозе — и те, казалось, чувствовали. Нетерпеливо ржали, переступали с ноги на ногу.

Приказ пришёл на рассвете. Капрал Вейс ворвался в палатку как демон из преисподней. Пинал, орал, сыпал проклятиями. Люди вскакивали, хватали снаряжение, путались в ремнях и застёжках. Лео был готов раньше других. Кольчуга, шлем, наручи, поножи — всё подогнано, всё на месте. Щит на руку, «крысодёр» на поясе. Он вышел из палатки первым и встал в строй.

Плац гудел. Не только четвёртая рота — вся бригада строилась одновременно. Тысячи людей, сотни щитов, лес пик над головами. Офицеры метались верхом, выкрикивая команды. Барабаны рокотали низко, тревожно.

Фон Розенберг появился верхом на гнедом жеребце. Рядом — знаменосец со штандартом роты: чёрный лев на жёлтом поле. Гауптман проехал вдоль строя, остановился посередине.

Тишина. Даже барабаны смолкли.

— Солдаты, — голос фон Розенберга был негромким, но слышно было каждое слово. — Приказ получен. Завтра на рассвете выступаем.

Он помолчал, обводя строй взглядом.

— Куда идём — узнаете на марше. Зачем идём — узнаете, когда придём. Ваше дело — идти, куда скажут. Стоять, где поставят. Держать строй, когда прикажут.

— Четвёртая рота не бежит. Четвёртая рота не сдаётся. Четвёртая рота побеждает — или умирает. — Он чуть повысил голос. — Это понятно?

— Так точно, герр гауптман! — рявкнули сотни глоток.

— Не слышу.

— ТАК ТОЧНО, ГЕРР ГАУПТМАН!

Фон Розенберг кивнул.

— Разойтись. Готовиться к маршу. Проверить снаряжение, пополнить фляги, получить сухой паёк на три дня. Кто не готов к рассвету — останется здесь. Навсегда.

Он развернул коня и уехал.

У остальных рот все было примерно так же — только третья продолжала стоять, тамошний ротный, гауптман Роше был редкой сволочью и докапывался до ребят по мелочам, не жалея взысканий, так что третья по всем прикидкам еще час другой будет стоять… а то и палок кому-то всыплют сразу на плацу.

У четвертой же строй распался, люди побрели к палаткам. Кто-то переговаривался, кто-то молчал. Лео шёл рядом с Мартеном.

— Ну вот и всё, — сказал тот негромко. — Началось. Ты как, Виконт?

— Нормально. — ответил Лео.

Ночь перед маршем Лео провёл без сна. Не спалось. Он лежал на тюфяке, глядя в темноту палатки. Вокруг храпели, ворочались, бормотали во сне. Никко скулил что-то, как щенок. Мартен спал бесшумно, как мёртвый. Братья Грубер храпели в унисон, будто сговорились.

Лео слушал эти звуки — звуки живых людей — и думал.

Завтра они выступят. Через неделю, может две — будут в бою. Кто-то из этих людей умрёт. Может, Никко со своим страхом. Может, Ханс с его красным носом. Может, он сам. А может — никто. Может, им повезёт. Может, они простоят всю кампанию в резерве и вернутся героями, не обнажив меча.