Виталий Гладкий – Скрижаль Тота. Хорт – сын викинга [сборник] (страница 51)

По возвращении пилигрима в его честь служился особый молебен, а на алтарь местного храма возлагалась пальмовая ветвь, принесенная из Палестины, в знак счастливого окончания странствия.

Паломники обычно перемещались группами. Путешествовать по дорогам Европы было опасно: случались нападения разбойников и беглых арестантов. Однако пешие пилигримы могли не опасаться этого, если они были одеты в паломническую одежду-власяницу, либо опирались на шест, увенчанный крестом или крюком, наподобие пастушеского. Подобные атрибуты свидетельствовали о том, что человек находится в пути с богоугодной целью и его защищает само Небо.

Но когда паломники вступали в земли сарацин, их не могли защитить ни статус богомольца, ни охранная грамота. Отправляясь в дальний путь, зажиточные и богатые паломники обычно запасались деньгами. Их в основном и грабили. Неимущим же нечего было продать или заложить, поэтому пускались они в дальние края плохо снаряженными и без средств к существованию. С нищего взять нечего, поэтому обозленные неудачей сарацины жестоко расправлялись с бедняками.

Следующей после паломничества заслугой перед Господом считалась помощь паломникам. Для приема странников устраивались гостиницы – так называемые «госпитали». Они располагались в самых разных местах: по берегам рек, на вершинах гор, в многолюдных городах и в пустынных местностях.

Особую службу по защите паломников несли рыцари, чаще всего небогатые. Этим поступком они убивали двух зайцев одним выстрелом: посещали святые места, возвращаясь из Аутремера с пальмовой ветвью паломника, что само по себе уже было подвигом, а заодно и поправляли свое финансовое положение. Ведь охрану, состоящую из закованных в броню профессиональных воинов, могли позволить себе только богачи, которые платили рыцарям не скупясь.

Похоже, в этом гурте богомольцев была не только одна беднота. Себальду доводилось наниматься охранять паломников, поэтому он знал, что многие богатые пилигримы старались затеряться среди толпы неимущих, хотя некоторые из них тащили за собой целый обоз со съестными припасами, слугами и поварами. Да и бедным паломникам под охраной рыцарей в большом гурте было гораздо безопасней.

После того как Себальд посетил Константинополь, а затем и Палестину во второй раз, ему пришлось скрываться от своих кровных врагов в Херсфельдском монастыре, куда его приняли едва не с распростертыми объятиями. Он был не только человеком, посетившим святые места, но еще и книжником, знатоком иноземных языков. Это было честью для монастыря и стоило дорогого.

Со временем Себальд даже мог стать аббатом, но свободолюбивая натура рыцаря не смогла смириться с монашеским заточением, предполагавшим большие ограничения в личной жизни…

Поначалу рыцари из охраны пилигримов не обратили внимания на соотечественников, которые примостились у стены возле постепенно голубеющего черного окна, где было скверное освещение. Но восход, наконец, обрел силу, и в прояснившееся окно хлынул яркий розовый поток света, озаривший и стол, и лица шестерых искателей приключений.

Один из сидевших за соседним столом рыцарей остолбенело уставился на Себальда – как на привидение, а затем вскочил, словно ужаленный в заднее место, и яростно вскричал:

– Себальд Пилигрим! Все силы ада! Наконец я тебя встретил! – Рыцарь поднял обе руки кверху и провыл, как волк: – У-у-у!.. Благодарю тебя, Господи, за твою милость! Здесь, в этом диком краю, ты послал мне моего кровного врага, с которым я поклялся поквитаться за смерть брата перед святым престолом! Велика твоя сила, Всевышний!

– Не хвались на рать идучи, Гильем де Борн, – насмешливо ответил Себальд, поднимаясь. – Ты бы лучше поблагодарил Господа за то, что я оставил тебя на том приснопамятном турнире в живых, только легко ранив. Кстати, это ты (хотя я и не соглашался) пожелал драться боевым оружием, которое мне пришлось отобрать у твоей милости вместе с панцирем, шлемом и конем. Все честь по чести, как предписывают турнирные правила. Только щит я не взял, потому что от него остались одни щепки. А твой братец напал на меня из засады со своими головорезами, чтобы таким подлым образом вернуть снаряжение. И поплатился головой. И в чем здесь моя вина?

– Ты можешь говорить все, что угодно! Но поединка не на жизнь, а на смерть тебе не избежать! Ты достаточно долго где-то скрывался, что говорит о твоей хитрости и трусливой натуре. Но от кары небесной тебе не уйти!

– Уж не себя ли ты считаешь длинной рукой Господа? – насмешливо поинтересовался Себальд. – На то, что я долго не появлялся в миру, были веские причины. Да-да, и одна из них – ты, Гильем де Борн, со своей шайкой наемных кнехтов, по которым за их разбойные дела давно плачет веревка или осиновый кол. Бояться и быть предусмотрительным – не одно и то же. Тем не менее я готов был сразиться и с тобой, и с твоими недоносками. Да все было недосуг. И руки не хотелось марать.

– Зато сейчас ты свободен… – процедил сквозь зубы де Борн.

Он мигнул, и рыцари – охрана пилигримов, дружно поднявшись, выстроили вместе с Гильемом де Борном железную стену. Безмолвный Геррик с лихой усмешкой на губах тоже принял воинственную позу и многозначительно погладил рукоять меча. У него напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения, поэтому намечающейся схватке он радовался как интересной забаве, несмотря на численное превосходство противника.

Горст решительно встал рядом со своим господином, а ромеи-проводники начали медленно отступать, примеряясь как можно половчее шмыгнуть в распахнутую дверь харчевни, чтобы не попасть под раздачу.

У франков свои разборки, и Андреас благоразумно решил не вмешиваться, хотя ему очень не хотелось подводить Карна, а еще больше – терять заработок. Себальд посулил ему кучу денег, если он доведет их туда, куда направлялись четверо франков. Но жизнь дороже. Тем более что драться ему и Малхасу придется с европейскими рыцарями, о высоком воинском мастерстве которых среди ромеев ходили легенды. И проверять на себе их правдивость Андреасу совсем не хотелось.

А что же Хаго? Мальчик проявил удивительное хладнокровие. Он ни на миг не забывал, что является пажом, практическим оруженосцем Себальда, хоть и без официального статуса, а значит, его место рядом с господином. Хаго был обязан защищать ему спину.

С лихой усмешкой на юном лице, которое еще не знало бритвы, он приготовил свой арбалет к выстрелу и нацелил его на самого старшего из рыцарей, который показался ему наиболее опасным. Промахнуться с расстояния в шесть-семь шагов было просто невозможно.

Этот рыцарь-ветеран и командовал охранным отрядом. И оказался самым мудрым. Видимо, он уже был знаком с арбалетом, все еще диковинкой в войсках, потому что его лицо вдруг побледнело, левая рука инстинктивно приподнялась, будто он хотел защититься от арбалетного болта щитом, но их-то рыцари как раз и оставили в своей комнате. На нем была только кольчуга, которую болт прошивал как игла швеи обычное полотно.

Соображать нужно было быстро, и рыцарь-ветеран, подняв правую руку с раскрытой ладонью, властно приказал:

– Отставить! Гильем де Борн, коль ты вызвал Себальда Пилигрима на поединок, значит, он должен проходить по всем правилам рыцарского этикета! Мы не шайка разбойников, чтобы наброситься скопом на честных людей, тем более – соплеменников.

– Мое почтение, Пьер де Рэ! – Себальд изобразил легкий поклон. – Приятно встретить тебя, славный воин. Давно мы не виделись…

– И я тебя приветствую, мой бывший боевой товарищ! Да, давненько. Когда мы сражались против норманнов, ты тогда был еще совсем молод. И звали тебя Себальдом фон Русдорфом. Знатное имя, овеянное славой побед… Тебе не было и пятнадцати лет, когда ты зарубил вождя норманнов Родгейра, заскочив с конем на палубу драккара[94].

– Фон Русдорф?! – воскликнул ошеломленный Гильем де Борн.

Род Русдорфов был знаменит своими рыцарями, которые немало сделали для славы Священной Римской империи еще при Карле Великом.

– Фон Русдорф… – пробормотал изумленный Геррик; новый товарищ удивлял его все больше и больше.

– Это было так давно, – ответил, посмеиваясь, Себальд, – что мне самому кажется древней легендой. Я уже не воюю, у меня нет сюзерена, я вольная птица. Одно время я даже монашествовал. Поэтому чувствую себя совсем старым.

– Что тогда говорить обо мне… – Пьер де Рэ сокрушенно покачал головой. – Однако не будем терять время. Гильем де Борн! Ты вызвал на поединок Себальда фон Русдорфа по причине некоторых разногласий, случившихся в прошлом. Как по мне, не стоит затевать придорожный турнир, который не принесет тебе ни славы, ни денег. Теперь ты знаешь, с кем придется сразиться. Прежде ты дрался с незнакомым рыцарем по прозвищу Пилигрим, который легко одержал над тобой победу. Но теперь тебе известно, что твой противник – один из лучших турнирных бойцов Священной Римской империи. Так не благородней ли будет твоей милости принести извинения Себальду фон Русдорфу и, если он соблаговолит принять их, мирно разъехаться по своим делам?

– К дьяволу, все к дьяволу! – У Гильема де Борна наконец прорезался голос, который он потерял, когда узнал, какого знатного роду-племени Себальд Пилигрим. – Я требую… нет, категорически настаиваю на поединке! Я уже далеко не тот прыщавый юнец, которого когда-то победил сей знатный рыцарь. И потом, я поклялся на кресте, что отомщу за смерть брата!