Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 55)
Пляж практически был пустынен. Видимо, он принадлежал какому-нибудь богатому нобилю, потому что у воды стоял всего один полосатый тент — защита от жгучих солнечных лучей. В его тени сидела женщина, а двое её крепконогих, изрядно загоревших малышей резвились у кромки воды. Они были близнецами, притом разительно похожими друг на друга.
Обычно римские матроны на отдыхе занимались каким-нибудь рукоделием, но сторонний наблюдатель очень удивился бы, заглянув под тент. Сидевшая там женщина с сосредоточенным видом точила меч!
Это была Сагарис. Она изрядно округлилась, приобрела горделивую стать римской матроны, но по-прежнему обладала тонкой талией, хорошо развитыми мышцами и быстрыми порывистыми движениями. С оружием Сагарис упражнялась почти каждый день. Эти занятия вошли ей в плоть и кровь.
Рыбацкая лодка тихо проскользнула между острых каменных клыков в бухточку, и на песок выскочил статный, изрядно поседевший мужчина. В руках он держал связку серебристых макрелей. Рыба была размером чуть больше локтя; похоже, мужчина предпочитал молодняк, который обладал нежным вкусом.
— Эгей, пираты! — позвал он мальчишек, занятых игрой. — Ну-ка, помогите отцу! Тащите дрова! И где наша сковородка?
Мальчики разбежались по пляжу, чтобы отыскать плавник. А сковородку мужчине (конечно же, это был Валерий) принесла Сагарис. Он обнял её и нежно поцеловал.
После событий в доме Карпофора негоциант покинул Рим. Ему не хотелось, чтобы эдилы копались в грязном белье венатора, в связи с чем могло всплыть и его имя. К тому же Фрикс слёзно умолял Валерия не раздувать пожар расследования, чтобы в нём не сгорели невинные люди, подразумевая в первую очередь свою персону. (Он считал себя белым и пушистым в этой грязной истории; так иногда бывает, когда отъявленный негодяй, преступник, прикидывается агнцем, притом сам в это вериг). Фригиец клятвенно обещал, что Карпофор и мёртвые слуги исчезнут бесследно, и никаких вопросов к Валерию со стороны магистрата и ланисты Авла Септимия не будет.
Что касается Филенис, замешанной в историю с похищением амазонки, то Валерий пригрозил куртизанке страшными карами. Он поклялся в этом всеми богами олимпийскими. Это было очень серьёзно. Филенис совершенно не сомневалась, что если она нарушит уговор (коварной красотке всего лишь нужно было закрыть рот на замок и помалкивать), то жить ей останется всего ничего, от силы неделю. Валерий всегда держал слово. И куртизанка честно исполняла уговор, не делясь смертельно опасным секретом даже с лучшими подругами.
Оказавшись в Суррентуме, где у Валерия была богатая вилла, он предложил Сагарис руку и сердце. Она не стала отзываться: эмоции от последнего боя и потрясение, которое девушка испытала в зверинце венатора, были чересчур сильными. Перипетии её похищения на какое-то время подавили железную волю амазонки, и Сагарис поплыла по течению. Ей стало всё безразлично. И только когда родились близнецы, деве-воительнице перестали сниться кошмары, и она почувствовала, что любит Валерия по-настоящему. Конечно, это была любовь матроны, зрелой женщины. В ней отсутствовали юные порывы, сумасбродства, жертвенность, тем не менее их союз с Валерием, который любил её без памяти, был крепким.
Рыба поджарилась быстро, и семья принялась трапезничать. Дети что-то щебетали, а Валерий и Сагарис помалкивали, но в их коротких взглядах, которые они бросали друг на друга, светились счастье и любовь. Пляж в Суррентуме стал гаванью для их семейного корабля, где они бросили якорь после долгих странствий в поисках друг друга.
ПУТЬ К ТРОНУ
ГЛАВА 1
Богат и славен город Пантикапей! Кто в Таврике не мечтает побродить по его улицам, потолкаться на шумных рыночных площадях, а затем, если ты богат и важен, потрапезничать в городском пританее*[118]? Даже самый последний дикарь, варвар со скифской равнины или подозрительный горец, попадая в столицу Боспорского царства, с немым благоговением взирает на величественные белокаменные храмы чужих богов и циклопические стены акрополя. Да что говорить о них: погрязший в гордыне просвещённости, видавший виды эллин, едва ступив на причал, не может прийти в себя от изумления до самых дверей первой из попавшихся на глаза харчевен, где подают любые вина и такие яства, что о них в Элладе слыхом не слыхивали. Лес мачт в гавани, стук молотков и визг пил в доках и на верфях, сверкающая серебром чешуя свежайшей рыбы в корзинах, горы золотой скифской пшеницы, рассыпанной по деревянным настилам для просушки перед отправкой в заморские страны, запотевшие амфоры с молодым вином, кучи просоленных шкур, круги тёмного воска, окорённые брёвна, тюки с тканями, ящики со звонкой черепицей; менялы, моряки, рабы, наёмники, ремесленники... о, боги, да мало ли кто мог встретиться путешественнику на пороге Пантикапея!
Подкрепившись с дороги, чужестранец первым делом поспешает на городскую агору, благо это по пути — общественные здания для приезжих находятся у подножья горы, на плоской макушке которой, за широкой лентой стен акрополя, высятся храмы и царский дворец. Вымощенная тщательно отёсанными и подогнанными плитами улица неторопливо взбирается на склон горы, превращённой подпорными стенами из дикого камня в широкие террасы, где горделиво красуются среди зелени деревьев богатые дворцы знати и приближённых царя.
На агоре в любое время дня многолюдно. Огромный фонтан, отделанный привозным мрамором, плещется желанной прохладой, а полуденный зной кажется не таким невыносимым в тени навесов, сооружённых вокруг площади, украшенной статуями, стелами и колоннами зданий, соединённых крытыми галереями. Молодые девушки с гидриями* в сопровождении степенных матрон в высоких головных уборах с ниспадающими на плечи покрывалами — дань варварской моде — щебечут у водоразборного бассейна с кристально чистой холодной водой, бегущей сюда по керамическим трубам из горных источников, и их невинный лепет заставляет трепетать мужественные сердца воинов царской спиры*, щеголяющих начищенным до нестерпимого блеска оружием и пёстрой одеждой из дорогих персидских тканей. Убелённые сединами старцы под навесами неторопливо и обстоятельно обсуждают последние городские новости и сплетни, сокрушаясь по поводу дороговизны привозных вин и попивая местное боспорское. Купцы из метрополии, собравшись в плотные группы, едва не шёпотом решают важную проблему — как сбить цены на сочную боспорскую солонину, пользующуюся большим спросом в Аттике*. Гордые потомки Спартокидов* в белоснежных, украшенных нашивными золотыми бляшками одеждах — опять-таки влияние варварского окружения — медленно прохаживаясь в обществе слуг и блюдолизов, с вальяжным цинизмом сибаритов беседуют об отличии в мировоззрении давно почивших философов См икра и Сфера Боспорского и возмущаются плохим состоянием городских терм, где который год не могут отремонтировать гимнастический зал.
Наш путешественник, наконец, постепенно приходит в себя. С неожиданным удивлением он таращится на праздношатающихся горожан и приезжих, и ему начинает казаться, что это вовсе не варварский Восток, населённый кровожадными номадами в звериных шкурах, как ему представлялось, а благолепные, милые его сердцу Афины или другой город Эллады, где такая же агора и театр, храмы и рынки, харчевни и мастерские, и, наконец, такой же вздор и бессмыслица в выспренних речах власть имущих и людей менее знатных и богатых, стремящихся приобщиться к сонму избранных — спартокидской аристократии.
— ...Идём поскорее, любезнейший мой друг. Что проку в бестолковом шатании по городу, если вокруг столько соблазнов. Мой язык уже давно присох к горлу, а в желудке стоит сушь почище, нежели в пустыне. Сюда, сюда, здесь подают самые крепкие в Пантикапее вина. И даже не разбавляют водой. Между прочим, скифы знают толк в этих делах. Нам, эллинам, стоило бы у них поучиться. Сюда, вход здесь. И не нужно пялиться на этих уличных замарашек. Мы сейчас выпьем, и я найду тебе юную красивую гетеру по сходной цене и на целую ночь. Не споткнись о порог...
Так балагурил рапсод Эрот, едва не силком тащивший своего приятеля Мастариона в одну из харчевен, где обычно коротали время игроки в кости. Гость из Неаполиса, ошеломлённый величием столицы Боспора и многолюдьем на улицах и площадях, пытался сопротивляться, но цепкий, как клещ, рапсод, посмеиваясь, слегка наподдал ему коленкой под зад, и Мастарион опомнился только за столом с огромной чашей в руках, которую успел осушить невесть когда.
— Повторить! — скомандовал Эрот, и тёмное вино хлынуло пенной струёй в скифос* Мастариона. — Мой демон сегодня ненасытен и ему совершенно нет дела до того, что кошелёк несчастного рапсода пуст, а такие верные друзья, как ты, Мастарион, увы, встречаются не часто. Надеюсь, ты не откажешься заплатить за нашу скромную трапезу?
— У-р-р... — проурчал хозяин харчевни из Неаполиса Скифского в ответ, торопясь проглотить очередную порцию неразбавленного вина. — Уф! — воскликнул он, в блаженстве поглаживая округлый живот. — Клянусь Гелиосом, я воспарил на Олимп. Эрот, это не вино — нектар. Даже в Ольвии такого не сыщешь, хочешь верь, хочешь нет.