Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 21)

Гай Рабирий Постум был не просто богат, а сказочно богат. Он давал деньги взаймы под большие проценты и имел корабли, возившие товары из Африки и Испании. Земля у него была не только в Италии, но и почти во всех провинциях Рима. Целые города могли разместиться на его апулийских пастбищах для овец, на сицилийских хлебных полях, в африканских оливковых рощах, на галльских льняных плантациях и виноградниках. На вилле достопочтенного Гая Рабирия в окрестностях Рима большие пространства были заняты под увеселительные парки с целыми полями роз и фиалок. Всевозможные птицы разводились в его лесах, редкостные рыбы вскармливались в садках. Он так любил одну из них, красивую мурену, что вдел ей в плавники драгоценные серьги, и гости специально приезжали, чтобы полюбоваться на неё.

Тем не менее Гай Рабирий Постум любил эту отдалённую виллу за тот покой и умиротворённость, которых так не хватало ему в Риме. Годы брали своё, богатство уже не радовало его в такой мере, как прежде, и простая сельская жизнь неожиданно стала отрадой при правлении сумасбродного Нерона.

Позади хозяина виллы шла девушка. Клит время от времени бросал на неё тревожные взгляды, но спросить хозяина, кто она, не решался. Девушка была одета небогато, однако что-то подсказывало вилику, искушённому в житейских передрягах, что она не относится к числу гостей господина. Тем не менее девушка вела себя независимо, а когда она посмотрела на Клита, вилик невольно втянул голову в плечи — на него словно подуло морозным ветром.

«Кто это, новая рабыня? — лихорадочно соображал Клит. — Но почему тогда девушку не отвели в барак, где ей самое место?»

Загадка разрешилась просто и буднично. Повернувшись к вилику, хозяин небрежно бросил:

— Передашь ей дела, — и кивком головы указал на незнакомку, и тут же упредил вопрос, готовый сорваться с уст вилика: — Всё остаётся на своих местах, за исключением того, что теперь она вилик. Ты же станешь её помощником, введёшь в курс дела. Я ценю твои заслуги, поэтому, когда она заменит тебя полностью, я дам тебе свободу... скажем, за три тысячи денариев[68]. В эту сумму входит выкуп за всю твою семью. Своим верным служением мне ты этого достоин.

Вилик встал, словно поражённый громом. Он и его семья получат свободу! Клит готов был целовать ноги милостивому господину: всего лишь три тысячи серебряных монет — и он может отправляться на все четыре стороны!

За долгие годы в качестве управляющего поместьем Клит скопил гораздо большую сумму, и теперь денег ему и его семье хватит на долгую и безбедную жизнь. Жизнь свободного человека! Не об этом ли он мечтал долгими зимними вечерами, когда время не бежало, а истекало медленными тяжеловесными каплями? «О боги, как вы милостивы ко мне!» — мысленно возопил вилик.

Новым видиком поместья патриция стала Сагарис. Эта неожиданная метаморфоза произошла с подачи Валерия.

Путешествие из Таврики в Италию на грузовой корбите не прошло даром для девушки. Поначалу она пребывала в состоянии полной отрешённости от окружающего мира. Со стороны могло показаться, что она живой труп. Её голова была пуста, отчаяние, которое охватило воительницу, когда она попала в плен, превратилось в тупое равнодушие к своей дальнейшей судьбе, девушку ничто не радовало, даже вполне сносная еда, которую ей подавали благодаря строгому приказу Валерия. Ела Сагарис машинально, не ощущая вкуса пищи, и оживлялась лишь тогда, когда сердобольный келевст из вольноотпущенников, начальник гребцов, украдкой подливал ей в кувшин для воды доброго вина.

Вино пробуждало её к жизни, и уже на пятый день плавания Сагарис начала прислушиваться к незнакомой речи матросов. Она обладала удивительной способностью к овладению чужими языками. Когда впереди показалась Остия — римский порт и город, Сагарис уже понимала латынь и даже пыталась составлять целые фразы из прежде незнакомых слов; правда, шёпотом, потому как до конца путешествия она оставалась объектом пристального внимания экипажа корбиты, от которого нельзя было избавиться ни днём, ни ночью — как от комаров в камышах.

Не все матросы относились к ней благосклонно. Они уже знали, что рабыня, прикованная к мачте, амазонка, и это обстоятельство лишь подогревало к ней интерес. Некоторые жалели Сагарис — те, кому пришлось испить чашу рабства в полной мере и свою свободу они отрабатывали на длинных и тяжёлых вёслах корбиты, но большинству она казалась диковинным животным, коих немало было в императорских зверинцах.

Приближаться к ней на расстояние длины цепи матросы не решались после одного случая. Помощник келевста из сабинян[69], злобное, недалёкое существо, взял за моду дразнить пленницу — бросал в неё обгрызенные кости, будто она была собакой, когда Сагарис погружалась в сон, он тихо подкрадывался к девушке и обливал её холодной водой, а однажды он настолько осмелел, что попытался пнуть амазонку ногой.

Этот подлый поступок оказался его трагической ошибкой. Реакция девушки была молниеносной. Она схватила негодяя за ногу, подтянула к себе, и её сильные руки сомкнулись у него на горле. Хорошо, этот момент видел один из матросов. Он поднял крик, и вооружённая охрана корбиты с трудом вырвала обеспамятевшего помощника келевста из мёртвой хватки девушки. Оклемавшись, он преисполнился злобой и, схватив копьё, хотел с нею расправиться. Но тут на шум вышел из каюты кормчего Валерий и остановил озверевшего помощника келевста. А когда ему объяснили, как обстояло дело, он приказал негодяя выпороть — в назидание другим. Как тот посмел поднять руку на господское добро?! Никто даже не пытался вступиться за сабинянина: он был чересчур жесток, и матросы терпеть его не могли. К тому же корбита была не наёмным судном, а принадлежала лично Валерию. Перечить хозяину — себе дороже...

По прибытии в порт Сагарис расковали и со всеми предосторожностями проводили на небольшую виллу Валерия. Собственно говоря, это была даже не вилла, а контора, главное здание целого складского комплекса, где хранились товары купца и где он совершал разнообразные торговые сделки. Там ей выделили вполне уютную комнатку и приставили старую служанку, по всем признакам — ведьму. Что и неудивительно — она была самниткой, а самниты в Риме всегда считались связанными с нечистой силой. Наверное, потому, что они не раз бивали хвалёные римские легионы.

Остия поразила девушку своим имперским великолепием. В удобном шестиугольном заливе толпились сотни судов, мощённые камнем широкие улицы, многоэтажные дома, храмы, таверны, рынки, большой театр, обрамленная мраморными портиками площадь Форума и даже некрополь носили на себе отпечаток огромного богатства Рима. Остия располагалась на месте впадения Тибра в Тирренское море. От порта до Рима было рукой подать, поэтому город был многолюдным и шумным. Присутствие вблизи Остии огромных солончаков составляло ценный источник дохода, что было веским поводом для многочисленных распрей среди народов, населявших эти территории ещё до образования Рима. Солеварни работали днём и ночью, и воздух в порту был пропитан запахами древесного дыма и соли.

Остия имела трое ворот: Римские ворота, откуда шла дорога на Рим, Лаурентские ворота — отсюда начинался путь в Лаурентум, и Морские ворота — начало путешествия в Ойкумену. Из Остии начинались морские походы Рима к полисам Великой Греции, разбросанным по Апеннинскому полуострову и Сицилии, из её порта отправлялись корабли в Испанию во главе с Публием Корнелием Сципионом для победоносных сражений против карфагенских войск во второй Пунической войне, отсюда шли торговые суда в Таврику, чтобы привезти оттуда пшеницу и накормить постоянно голодающий римский люд.

Около месяца на Сагарис никто не обращал внимания. За исключением слуг Валерия, которые относились к ней весьма предупредительно. Ей дали хорошую одежду (к сожалению, шаровары, принятые у дев-воительниц, в её гардеробе отсутствовали), чисто отмыли в термах и кормили превосходной едой — будто каждый день был праздник. Иногда её выводили в атрий, чтобы показать каким-то важным господам, но почему Валерий устраивал такие смотрины, ей не говорили.

Она смирилась со своим положением. По крайней мере, внешне. Сагарис хорошо понимала, что из виллы сбежать не удастся, ведь её постоянно охраняли огромные нубийцы, вооружённые до зубов. Да и куда бежать? В Таврику ей точно не попасть, а Италию она не знала. Да и с латинским языком у неё были затруднения, хотя она жадно впитывала новые слова и понятия. Впрочем, в Риме многие говорили на койне, здесь было немало греков, но это вряд ли помогло бы ей в случае бегства.

Конечно, Сагарис не сомневалась, что с двумя верзилами-нубийцами, торчавшими у двери её узилища денно и нощно, она легко справится с помощью подручных средств. Девушка незаметно для повара (спустя какое-то время ей позволили посещать хозяйственные помещения виллы) умыкнула длинный железный вертел, хорошо наточила его остриё, и теперь этот с виду мирный кухонный инструмент вполне мог заменить меч. А в качестве щита она наметила большой бронзовый кувшин с широким туловом, в котором находилась вода для омовения.

Однако Сагарис обладала здравым умом, и после долгих дней и ночей отчаяния, охватившего её после пленения и терзавшего девушки всю дорогу до самой Остии, она будто заледенела и стала размышлять хладнокровно и беспристрастно. Воительница вдруг вспомнила слова предсказательницы Фарны, что Язата к ней по-прежнему благосклонна. А значит, всё то, что с ней происходит — это наказание за нечестивую любовную связь с сыном царицы Томирис и тяжкое испытание, ниспосланное богиней для укрепления её духа.