Виталий Бриз – Безумие Древних (страница 14)

Восприятие поплыло, я едва успел собраться и удержать сознание внутри сна.

Хоть я и ощущал себя так, будто меня пропустили сквозь гигантскую мясорубку, всё же порадовался возникшей из ниоткуда преграде. Вне сомнений, что я столкнулся с защитным механизмом Атейна, блокирующим доступ в его сновидение. И раз он сработал, можно с уверенностью заключить: старый лев ещё блюдёт свои охотничьи угодья.

Ломиться напрямик в попытке продавить защиту — дело неблагодарное. А в случае, когда её поставил такой мастер, как Рилас Атейн, и вовсе безнадёжное. Можно было бы поискать окольные пути, но я не видел в этом особого смысла: телепат мог намеренно поставить щит, чтобы подобные гости не отвлекали его от важного дела. Тот факт, что мой спутник жив, уже столкнул огромную глыбу с моего сердца.

Что ж, заглянем теперь в память корабля и поищем там следы Атейна. Возможно, удастся выявить причины, побудившие его к столь внезапной отлучке.

Память хоть живого существа, хоть любого материального объекта или предмета можно представить в виде книги, в которой запечатлены абсолютно все эпизоды его существования. Мастерство сновидца-искателя как раз и состоит в том, чтобы быстро отыскать нужный эпизод. С людьми такой фокус не всегда удаётся в силу их природных защитных механизмов, а вот с неживыми объектами — очень даже.

Память «Фаруна» являла собой внушительного вида фолиант, покрытый толстым слоем пыли. Судя по всему, в него давно никто не заглядывал, если заглядывал вообще. Я открыл том в произвольном месте и всмотрелся в начавшую постепенно проявляться картинку.

Толкотня у причала. Гремят фанфары. Статный усатый мужчина в сверкающем белом кителе и фуражке разбивает бутылку игристого о борт «Фаруна». Собравшиеся аплодируют. Сам же пакетбот, почудилось, явно не разделяет всеобщей радости. Кому, скажите на милость, понравится, если его огреют чем-то тяжёлым?..

Порядочно промахнулся. Я не стал досматривать эпизод и перелистнул страницу.

Солнечный погожий день. Бескрайний океан вокруг. Две фигуры на корме «Фаруна».

«Так-так, это уже гораздо ближе», — констатировал я, признав в фигурах Атейна и себя, и вспомнив нашу беседу на второй день плавания.

«…Я рад, что вы выбрали первый путь. Хоть вы и не мой сын, но я горжусь вами.» — долетели до меня слова телепата, сказанные, казалось, вечность тому назад.

«Древние бы вас побрали, Рилас!» — не сдержался я и поспешил закрыть страницу, чтобы окончательно не поддаться так не вовремя нахлынувшим чувствам.

Образ книги передо мной затуманился, пошёл рябью, начал искажаться. Я отвёл взгляд и пробежался по произвольным предметам обстановки сновидения — чтобы обновить настройку и заодно лучше закрепиться в самом сне. Старинная подвесная люстра с множеством коптящих свечей. Этажерка из тёмного дерева, прислонённая к одному из книжных стеллажей. Разинутая пасть агатово-чёрной змеи над порталом входа. Неожиданно — пихта в глиняной кадке, сиротливо застывшая в углу, словно наказанный сорванец, источающая ароматы хвои и дождевой свежести. Я медленно вдохнул, наполняясь этой бодрящей, очищающей субстанцией, и вернулся к увесистому фолианту.

Видимость стала предельно чёткой, словно я поймал резкость в зрительной трубе. Я замечал неоднородность поверхности бумаги, различал оттенки цвета и даже наблюдал пористую структуру материала. Зажав между пальцами часть книги, я стал быстро пролистывать страницы, внимательно прислушиваясь к шелесту бумаги. В какой-то момент раздался хруст, и я тут же остановился. Раскрыл оказавшуюся между пальцами страницу и вгляделся в набирающие яркость образы.

Ночь. Редкие огни города вдалеке. «Фарун» примостился у причала, размеренно покачиваясь на неторопливых волнах. У трапа застыла фигура в дымчато-сером пальто с поднятым воротом. Я сместил ракурс обзора, чтобы видеть лицо стоявшего. Рилас Атейн напряжённо всматривается куда-то в полумрак пристани. Черты его лица заострились, делая похожим на готовящегося к прыжку хищника. Плещется вода, лениво ударяя в борта пакетбота, скрипят, растягиваясь, пеньковые швартовы, где-то вдалеке глухо брешут собаки. В какой-то момент звуки стихают — разом и напрочь. Тени на пристани, мерещится, становятся ещё гуще и подступают к судну. Я пропускаю момент, когда телепат начинает движение. Серый всполох мелькает перед глазами — и вот Атейн уже спускается по трапу и вальяжной походкой направляется вглубь причала. Темень и возникший из ниоткуда туман поглощают его фигуру, и лишь звук шагов ещё какое-то время волнует мёртвую тишину. Но вскоре угасает и он.

Интерлюдия 2

— Наш мальчик уже близко, — вкрадчивое старческое дребезжание выдавало крайнее возбуждение. — Я чую его запах… Он сводит меня с ума…

— Подотри слюни, дряхлая блудница, — лязгнул металлом сильный женский голос. — Я вплетала нити в его узор не для того, чтобы насытить твою бездонную утробу. По крайней мере, не сразу…

— Но его запах такой сладкий… и так манит меня… Не уверена, что смогу сдержаться…

— Тебе придётся умерить свой аппетит, — прозвучал категоричный ответ. — Иначе просидишь в Глубинах, пока мы не уладим наше маленькое, но очень важное дельце.

— Нет! — взвизгнула старушенция. — Только не в Глубины! Я не выдержу Их присутствия… Они, как корабельные черви, буравят моё сознание, выпивая молодость и красоту… Погляди, во что Они меня превратили!

Гулкий раскатистый хохот заполнил пространство.

— Я не ослышалась? Ты сказала: «молодость и красоту»? — давясь смехом, переспросила женщина. — Не хочу тебя расстраивать, но эти каравеллы затонули ещё во времена оны, когда по земле бегали смешные голые обезьяны с палками и камнями в руках.

— Какие были времена, — причмокнула губами старуха. — Какие благодатные были времена… Обильная жирная пища, молодое нежное мясо… Не то что сейчас… Мой нежный желудок страдает от тех отбросов, которые я вынуждена потреблять… До чего мы докатились…

— Тебе лишь бы пожрать, — укоризненно заметила женщина. — Наш мальчик, между прочим, недурён собой. Я бы с удовольствием поиграла с ним перед тем, как…

— И ты туда же, — звонкий девичий голос дрожал от негодования. — Ладно эта старая перечница с её гурманскими замашками, но ты-то ещё в своём уме.

— Явилась, — недовольно пробурчала старуха.

— Тебе не понять меня, милая, — снисходительно откликнулась женщина. — На радость, или на беду, жар любви не коснулся тебя. Твоё лоно навеки останется девственным, а чрево пустым, как барабан.

— Бездонные Глубины… — вздохнула девочка. — Жизнь среди этих нелепых двуногих созданий окончательно помутила наш разум. Взгляните на себя! Вы выглядите как они, думаете как они, чувствуете как они, ваши желания пропитаны ядом тлена. Я удивляюсь, как мы вообще умудрились сохранить нашу природу…

— Ишь, как разошлась, — поцокала языком старушенция. — Ты жизни не видала, соплячка, а вещаешь, как тот профессор, который потчевал меня в прошлом месяце. Впрочем, мне быстро наскучили его мудрёные речи… А вот мозги у него были сахарными… Давненько таких не вкушала…

— Угомонись уже! — раздражённо бросила женщина. — Или вали в свою нору. Сколько можно трепаться о еде⁈

Старуха пробубнила что-то невнятное, но спорить не стала.

— Он точно придёт к нам? — требовательно и властно спросила девочка.

— Будь спокойна, малышка, мои нити сами выведут его куда нужно. Остальное — дело техники.

— С чего ты решила, что он отдаст нам эйги́лль добровольно? — продолжала наседать девчонка.

— Какая же ты всё-таки неискушённая, девочка моя, — усмехнулась женщина. — Играть на струнах чужих слабостей — не твоё призвание.

— Кончай паясничать.

— Всё просто, как аппетит нашей старушки, — ничуть не смутилась женщина. — Мы дадим ему то, от чего он не сможет отказаться.

Глава 7

Цвейт встретил меня снегопадом, лёгким морозцем и непривычным для жителя столицы запустением. Ни деловитой суеты матросов, ни радостных возгласов встречающих, ни снующих туда-сюда грузчиков, ворчащих на нерасторопных пассажиров. Слева, рассевшись на мешках, лениво курили два мужичка в замусоленных ватниках. Чуть поодаль возница накрывал брезентом гружёную телегу. Приземистая лохматая лошадка часто фыркала, выпуская клубы пара из ноздрей.

Я запрокинул голову и некоторое время наблюдал за причудливым танцем снежинок. Медленно падающие с неба белые хлопья, чудилось, заразили своей неторопливостью город и его жителей. И вот теперь в их чары попался и я. Душа наполнялась умиротворением и лёгкостью, о существовании которых я успел позабыть за последнюю неделю.

— Вы уже бывали в Цвейте? — обратился я к идущему рядом Гривсу, которого капитан выделил мне в сопровождение. — Здесь всегда так малолюдно?

Матрос прочистил горло и лишь затем ответил:

— Почитай, всегда так, господин. Городишко небольшой, от торговых путей далёкий, да и с промыслом тут негусто: рыбная мануфактура да угольный завод — на них всё и держится. Народ тут степенный, суеты не любит.

— Оно и видно, — хмыкнул я, провожая взглядом еле плетущуюся телегу. — Полагаю, до таверны мы быстрее доберёмся пешком.

— Зачем пешком? — изумился Гривс. — Паровики в Цвейте, конечно, роскошь, но какой-никакой шарабан уж поймаем, за то не волнуйтесь.

Обогнув нагромождение складских помещений, мы вышли на широкую площадь, от которой лучами тянулись в разные стороны улицы. Однотипные обшарпанные домишки из красного кирпича производили гнетущее впечатление. Сизый дым из труб пронизывал снежную пелену и терялся где-то в хмурой бесцветной вышине. Мороз, хвала Древним, скрадывал запахи, и ядрёная смесь навозного и рыбного зловония, пропитавшая всё вокруг, ощущалась не так остро.