Виталий Бабенко – Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века (страница 67)
– Синьора Бальдуси, синьора Бальдуси! Покажитесь нам! Снимите вашу маску!
Лауретта повиновалась; маска упала к ее ногам… и что ж я увидел?.. Милосердый боже!.. Вместо юного, цветущего лица моей Лауретты, иссохшую мертвую голову!!! Я онемел от удивления и ужаса; но зато остальные зрители заговорили все разом и подняли страшный шум.
– Ах, какие прелести! – кричали они с восторгом. – Посмотрите, какой череп – точно из слоновой кости!.. А ротик, ротик! Чудо! до самых ушей!.. Какое совершенство!.. Ах, как мило она оскалила на нас свои зубы!.. Какие кругленькие ямочки вместо глаз!.. Ну, красавица!
– Синьора Бальдуси, – сказал Моцарт, вставая с своего места, – потешьте нас: спойте нам
– Да это невозможно, синьор Моцарт, – прервал капельмейстер. – Каватину
– Вы ошибаетесь, maestro di cappella [Капельмейстер (
Капельмейстер бросил на меня быстрый взгляд, разинул свой совиный клюв и захохотал таким злобным образом, что кровь застыла в моих жилах.
– А что в самом деле, – сказал он. – Подайте-ка мне его сюда! Кажется… да, точно так!.. из него выйдет порядочная гитара.
Трое зрителей схватили меня и передали из рук в руки капельмейстеру. В полминуты он оторвал у меня правую ногу, ободрал ее со всех сторон и, оставя одну кость и сухие жилы, начал их натягивать, как струны. Не могу описать тебе той нестерпимой боли, которую произвела во мне эта предварительная операция; и хотя правая нога моя была уже оторвана, а несмотря на это, в ту минуту, как злодей капельмейстер стал ее настраивать, я чувствовал, что все нервы в моем теле вытягивались и готовы были лопнуть. Но когда Лауретта взяла из рук его мою бедную ногу и костяные ее пальцы пробежали по натянутым жилам, я позабыл всю боль: так прекрасен и благозвучен был тон этой необычайной гитары. После небольшого ритурнеля Лауретта запела вполголоса свою каватину. Я много раз ее слышал, но никогда не производила она на меня такого чудного действия: мне казалось, что я весь превратился в слух, и, что всего страннее, не только душа моя, но даже все части моего тела наслаждались, отдельно одна от другой, этой обворожительной музыкой. Но более всех блаженствовала остальная нога моя: восторг ее доходил до какого-то исступления; каждый звук гитары производил в ней столь неизъяснимо-приятные ощущения, что она ни на одну секунду не могла остаться спокойной. Впрочем, все движения ее соответствовали совершенно темпу музыки: она попеременно то с важностью кивала носком, то быстро припрыгивала, то медленно шевелилась. Вдруг Лауретта взяла фальшивый аккорд… Ах, мой друг, вся прежняя боль была ничто в сравнении с тем, что я почувствовал! Мне показалось, что череп мой рассекся на части, что из меня потянули разом все жилы, что меня начали пилить по частям тупым ножом… Эта адская мука не могла долго продолжаться; я потерял все чувства и только помню, как сквозь сон, что в ту самую минуту, как все начало темнеть в глазах моих, кто-то закричал:
– Выкиньте на улицу этот изломанный инструмент!
Вслед за сим раздался хохот и громкие рукоплескания. Я очнулся уже на другой день. Говорят, будто бы меня нашли на площади подле театра; впрочем, ты, я думаю, давно уже знаешь остальное: в Москве целый месяц об этом толковали. Теперь все для меня ясно. Лауретта являлась мне после своей смерти: она умерла в Неаполе; а я, как видишь, мой друг, я жив еще», – примолвил с глубоким вздохом мой бедный приятель, оканчивая свой рассказ.
– Какова история? – спросил хозяин, поглядев с улыбкой вокруг себя. – Ай да батюшка Александр Иваныч, исполать тебе! Мастер сказки рассказывать!
– Помилуйте, Иван Алексеич, какие сказки? Это настоящая истина.
– В самом деле?
– Уверяю вас, что приятель мой вовсе не думал лгать, рассказывая мне это странное приключение.
– Полно, братец! да это курам на смех! Воля твоя, как черт не хитер, а, верно, и ему не придет в голову сделать из одного человека контрабас, а из другого гитару.
– Если вы не верите мне, так я могу сослаться на самого Зорина. Он, благодаря Бога, еще не умер и живет по-прежнему в Петербурге, подле Обухова моста…
– В желтом доме? – прервал исправник.
– Вот этого не могу вам сказать! – продолжал спокойно Черемухин. – Может быть, его давно уже и перекрасили.
– Ах ты, проказник! – подхватил хозяин. – Так ты рассказал нам то, что слышал от сумасшедшего?
– От сумасшедшего?.. Ну, этого я еще не знаю! Зорин никогда мне не признавался, что он сошел с ума; а, напротив, уверял меня, что если доктора и смотрители желтого дома не безумные, так по одному упрямству и злобе не хотят видеть, что у него вместо правой ноги отличная гитара.
– Смотри, пожалуй! – вскричал хозяин. – Какую дичь порет! А ведь сам как дело говорит – не улыбнется! Впрочем, и то сказать, – прибавил он, помолчав несколько времени, – приятель твой Зорин сошел же от чего-нибудь с ума! Ну, если в самом деле эта басурманка приходила с того света, чтоб его помучить?..
– А что вы думаете? – сказал я. – Не знаю, как другие, а я не сомневаюсь, что мы можем иногда после смерти показываться тем, которых любили на земле.
– И, полно, братец, – прервал с улыбкой Заруцкий, – да этак бы и числа не было выходцам с того света!
– Напротив, – продолжал я, – эти случаи должны быть очень редки. Я уверен, что мы, после нашей смерти, можем показываться только тем из друзей или родных наших, к которым были привязаны не по одной привычке, любили не по рассудку, не по обязанности, не потому только, что нам с ними было весело, но по какой-то неизъяснимой симпатии, по какому-то сродству душ…
– Сродству душ? – прервал Заруцкий. – А что ты разумеешь под этим?
– Что я разумею? Не знаю, удастся ли мне изъяснить тебе примером. Послушай! всякий музыкальный инструмент заключает в себе способность издавать звуки, точно так же, как тело наше – способность жить и действовать; и точно так же как тело без души, всякий инструмент, без содействия художника, который влагает в него душу, мертв и не может или, по крайней мере, не должен сам собой обнаруживать этой способности. Теперь не хочешь ли сделать опыт? Положи на фортепьяно какой-нибудь другой инструмент, например, хоть гитару, а на одну из струн ее – небольшой клочок бумаги; потом начни перебирать на фортепиано все клавиши одну после другой: бумажка будет спокойно лежать до тех пор, пока ты не заставишь прозвучать ноту, одинакую с той, которую издает струна гитары; но тогда, лишь только ты дотронешься до клавиши, то в то же самое мгновение струна зазвучит и бумажка слетит долой; следовательно, по какому-то непонятному сочувствию мертвый инструмент отзовется на голос живого. Попытайся, мой друг, изъяснить мне это весьма обыкновенное и, по-видимому, физическое явление, тогда, быть может, и я растолкую тебе, что понимаю под словами:
– Ба, ба, ба! любезный друг! – сказал Заруцкий, улыбаясь. – Да ты ужасный метафизик и психолог; я этого не знал за тобой. Вот что! Теперь понимаю: душа умершего человека с душой живого могут сообщаться меж собой только в таком случае, когда они обе настроены по одному камертону.
– Ты шутишь, Заруцкий, – прервал исправник, – а мне кажется, что Михайла Николаич говорит дело. Я сам знаю один случай, который решительно оправдывает его догадки; и так как у нас пошло на рассказы, так, пожалуй, и я расскажу вам не сказку, а истинное происшествие. Быть может, вы мне не поверите, но я клянусь вам честью, что это правда.
Примечания
…покажи мне эту волшебницу, эту Армиду… –
…в черном венециане. –
…спойте нам Biondina in gondoletta. – «Блондиночка в маленькой гондоле» (1788) – популярная венецианская песня; слова Антона Марии Ламберти (1757–1832), музыка Иоганна Симона Майра (1763–1845).
Великий труд Владимира Ивановича Даля (1801–1872) – «Толковый словарь живого великорусского языка» – знают, конечно же, все. Но, разумеется, не все заглядывают в это сочинение. А напрасно. Словарь Даля – бесценная сокровищница нашей родной речи. И многое в русской литературе прошлых столетий (в том числе и в этой книге) осталось бы непонятным, если бы Владимир Иванович не потратил многие годы, составляя свой… да что там говорить, свой памятник русскому слову!
Был В.И. Даль этнографом, тюркологом, полиглотом, членом-корреспондентом Петербургской академии наук по физико-математическому отделению (!), почетным членом Академии наук по Отделению естественных наук, членом Отделения русского языка и словесности, членом Общества любителей Российской словесности, членом Общества истории и древностей Российских, одним из членов-учредителей Русского географического общества… Многое можно перечислить, и длинный список получится.
А для нас сейчас важно, что Владимир Иванович Даль был еще и отменным писателем – автором волшебных сказок, картин русского быта, таинственных рассказов и страшных историй. «Упырь» – как раз одна из этих страшных легенд.