Виталий Бабенко – Странно и наоборот. Русская таинственная проза первой половины XIX века (страница 26)

Под шляпой с пасмурным челом, С руками, сжатыми крестом.

Правда, Буше недоставало безделицы – орлиных глаз Наполеона; но во всем прочем…

– Кстати о глазах: скажите, что́ за сверхъестественной силой одарили вы глаза Вашиадана?

– Прежде чем буду отвечать на это, любезный читатель, я спрошу вас вместе с покойной Линдиной: верите ли вы в дурной глаз или – другими словами – верите ли вы в магнетическую силу взоров? Если да, то удивляюсь вашему вопросу; если нет, то отсылаю вас к петербургской волшебнице, которая, как говорят, силой своего целебного взгляда излечает недуги, выправляет горбы и, если бы захотела, – верно, могла бы произвести те же чудеса над какой-нибудь слабонервной Глафирой, какие совершает Вашиадан в моей повести. Припомните, какими средствами довел он мою героиню до расслабления, какими неожиданными ударами потряс ее организм, прежде нежели решился на свое чудо из чудес, на похищение.

– Но вы, Линдина, ее муж, их слуги разве не испытали также над собой его чародейства?

– Не спорю, что, быть может, и на нас действовала отчасти магнетическая сила его глаз; мы были расположены к тому предыдущими сценами, неожиданной дерзостью похитителя и даже – если хотите – верой в его могущество.

– Но его таинственность, долголетие, всеведение?

– Он был обманщик, умный и пронырливый.

– Но его за́мок, чудная прислуга, чудная смерть?.. Не говорю уже о перстне, о роковом дне и часе…

– Все это – суеверие, случайности, смесь истины с ложью, мечты Глафиры.

– А хохот и голос над ее могилой?

– Мечты прохожих.

– Мечты, мечты! Но вы сами им верите. Полноте притворяться; скажите откровенно: кто ж этот Вашиадан? Не чародей ли в союзе с дьяволом?

– Теперь не средние века!

– Ну, так вампир?

– Он не сосал крови.

– Ну, воплотившийся демон, посланный на срок; ну, словом: пришлец с того света?

– Не помню, чтоб от него отзывалось серой.

– Да – кто же он!

– Не знаю. Отгадывайте.

1831

Примечания

Посвящается А.С. Хомякову. – Имеется в виду Алексей Степанович Хомяков (1804–1860), русский поэт, художник, философ, основоположник раннего славянофильства. Н.А. Мельгунов примыкал к славянофилам, и с А.С. Хомяковым его связывали дружеские отношения.

…исчезали, как тени в фантасмагории. – Здесь слово «фантасмагория» употреблено в том смысле, который указан в «Толковом словаре живого великорусского языка» Владимира Ивановича Даля: «искусство изображать призраки, видения или воздушные картины посредством зеркальных отражений».

…вылетели на средину сцены Гюллень и Ришард… – Фелицата Виржиния Гюллень-Сор, урожденная Ришар (правильнее: Фелисите Виржини Юллен-Сор, Flicit Virginie Hullin Sor; 1805 – ок. 1860) – балерина, балетмейстер и педагог, представительница французской школы классического танца, сыгравшая большую роль в формировании Московской балетной школы. Первая женщина-балетмейстер русского театра. Выступала в Москве с 1823 года вместе с еще одним французским танцовщиком – Жозефом Ришаром (1788–1687).

Уж не купил ли Подмосковной… – имеется в виду подмосковная усадьба. Во многих произведениях русской литературы XIX века, особенно первой его половины, слово «Подмосковная» именно так и писалось: с прописной буквы, – причем прилагательное играло роль существительного. Видимо, усадьба в Подмосковье (сейчас мы сказали бы «дача», хотя слово «дача» существовало и тогда) была важным знаком, потому и слово «Подмосковная» обрело «приподнятое» значение.

Амуры и Зефиры все /

Распроданы поодиночке. – Слова Чацкого из комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума» (действие II, явление 5). У Грибоедова эта фраза заканчивается тремя восклицательными знаками.

…у большого венецианского окна… – Венецианское окно – окно, состоящее из трех частей: центральное окно с полукруглой аркой и по бокам – два узких полуокна.

…два колоссальных порфирных сфинкса… – Порфирой назывался камень (сейчас он известен как порфирит), использовавшийся для декоративных или отделочных работ, но не всякий порфирит, а красноватого оттенка, на что указывает само название камня. Такой камень добывался в Египте, в каменоломнях близ Красного моря. Порфира – греческое слово (именно от него произошло латинское «пурпура»), обозначавшее красную краску, которая добывалась из морских моллюсков – их сейчас именуют мурицидами, иглянками, багрянками или мурексами. У греков эти моллюски также назывались «порфира». В дальнейшем название перешло на дорогую красную краску, а также на пышную одежду, окрашенную в пурпурный цвет, – например, на царскую длинную красную мантию. Уже в Евангелии (от Луки) можно прочитать: «Некоторый человек был богат, одевался в порфиру и виссон и каждый день пиршествовал блистательно» (Лк. 16:19).

Голова юноши, вероятно, Алкивиада, выдавалась рельефом на белом халцедоне. – Алкивиад (450–404 до н. э. – древнегреческий афинский государственный деятель, оратор и полководец времен Пелопоннесской войны. Красавец. Как писал о нем Плутарх: «Быть может, не стоит говорить о красоте Алкивиада, но она оставалась цветущей и в детстве, и в юношестве, и в зрелом возрасте, словом – всю его жизнь, делая его любимым и приятным для всех». (Плутарх. «Алкивиад». Перевод Е. Озерецкой.)

…последовали за Протеем… – Протей – в древнегреческой мифологии морское божество, обладавшее способностями предсказания и умевшее принимать различные облики. Употребляя это слово, автор подчеркивает, что Вашиадан мастерски, а может быть, и магически изменял свою внешность.

Что за комиссия, Создатель… – Может быть, не всем читателям известно, что слово «комиссия» (фр. commission) в ту эпоху означало и «поручение», и «хлопоты, беспокойство».

…некоторые кричали даже: форо!.. – Форо! (устар.; аналогично слову «фора», произведенному от итальянского fora, «вперед») – восторженный возглас публики в театре, требующей выхода исполнителя и повторения номера; то же, что бис!, браво!

…явился день с порфирородным своим спутником. – См. выше о слове «порфира». «Порфирородный» – значит «принадлежащий к царскому роду», то есть носящий такую же порфировую одежду, как царь (в данном случае речь идет, конечно, о свете Солнца – о свете, порожденном царским светилом).

Вспомните Гаррика. – Дэвид Гаррик (1717–1779) – знаменитый английский актер, драматург, директор театра «Друри-Лейн».

Вам известен скрипач Буше… – Имеется в виду Александр Жан Буше (1778–1861), французский скрипач-виртуоз.

О Вильгельме Карловиче Кюхельбекере (1797–1846), как и о многих авторах этой книги, написано очень много. Что тут можно добавить?

Да, чудесный русский поэт, интересный писатель, друг Пушкина и однокурсник Александра Сергеевича по Царскосельскому лицею. Декабрист. Для Пушкина – Кюхля. Для тех, кто читал блестящий биографический роман Юрия Тынянова «Кюхля», – тоже, наверное, Кюхля. Поначалу. А затем – все-таки Вильгельм. Вильгельм Карлович.

Вот короткий пунктир жизни Кюхельбекера (очень короткий, но что поделаешь?): преподавал русский и латинский языки в Благородном пансионе при Главном Педагогическом институте… читал в Париже публичные лекции о славянском языке и русской литературе… служил чиновником особых поручений при генерале Ермолове на Кавказе… дружил с Грибоедовым… состоял в Северном обществе… был на Сенатской площади, покушался на брата императора, пытался стрелять в генералов… бежал… арестован… осужден… в ссылке писал стихи, очерки, критические статьи, драму, роман, переводил с европейских и древних языков… потерял зрение… умер в Тобольске…

Рассказ «Земля Безглавцев» написан за год до событий на Сенатской площади. Иные литературоведы считают его пародией на Францию и французскую жизнь. Внимательное чтение рассказа заставляет забыть о Франции и вспомнить все-таки о России…

Вильгельм Карлович Кюхельбекер

Земля Безглавцев

Ты знаешь, любезный друг, что я на своем веку довольно путешествовал: часть моих странствований тебе известна; другую я отлагал сообщить тебе, опасаясь, что даже ты, уверенный в моей правдивости, сочтешь ее, если и не ложью, по крайней мере произведением расстроенного, больного воображения.

Но недавно возвратился в Москву мой приятель – лейтенант М…, он столько мне рассказывал чудесного о Сибири, о мамонтовых рогах и костях, о шаманах и северном сиянии, что несколько ободрил меня насчет моего собственного путешествия. К тому ж на днях я перечел всему свету известные, дивные, но справедливые похождения англичанина Гулливера. Ужели в моем повествовании встретишь более невероятностей?

В мою бытность в Париже однажды, апреля…ого дня 1821, в прекрасный, весенний день из улицы св. Анны, где жил, отправился я на гулянье. Тогда праздновали крестины дюка Бордосского. В числе затейников, тешивших зевак полей Элисейских, нашелся воздухоплаватель, преемник Монгольфьера. Я набрел на толпу, окружавшую его. Он готовился подняться и вызывал кого-нибудь из предстоящих себе в сопутники. Друзья мои – парижане не трусы, но на сей раз что-то колебались. Подхожу, спрашиваю, о чем дело, и предлагаю смельчаку свое товарищество. Мы сели, взвились, и в два мига огромный Париж показался нам муравейником. Как описать чувство гордости, радости, жизни, которое тогда пролилось в меня! исчезло для меня все низменное; я воображал себя духом бесплотным. Казалось, для меня осуществились мечты одного из Пифагоровых последователей: «по смерти буду бурей, с конца земли пронесусь в конец земли; душа моя обретет язык в завываниях, найдет тело в океанах воздуха! или нет, буду звездой вовек восходящей: ни время, ни пространство не удержит меня; воспарю, и не будет пределов моему парению!»