Виталий Бабенко – МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №1, 2013 (4) (страница 47)
– Я верю каждому вашему слову, Мастер, хотя все это просто невероятно, – наконец-то вступил в разговор Марчелло Кремони. – Но если вам и в самом деле было показано то, что вы беретесь сделать своими руками, то есть еще один вопрос: «Из чего не виданные доселе инструменты мастерить, какие для этого нужны материалы, и найдутся ли подходящие в наших краях?»
– Вопрос логичен, дорогой друг Марчелло, и я ждал его от тебя. Сейчас ты удивишься еще больше. После того вечера в саду стали твориться подлинные чудеса. Как только я начинаю думать о каком-то инструменте, из которого будет извлекаться музыка, сразу слышу голос того дерева, что более всего подходит: то клена, то ели, то пихты, то груши, то платана и я различаю их голоса!
– А вам, уважаемый Мастер, не приходила в голову мысль о том, что надо, быть может, обратиться к ученым мужам в Риме и поведать им все то, что вы решили рассказать мне?
– И кто-нибудь из них поверит мне? Скорее всего, они заподозрят, что мастер Амати тронулся умом, а Церковь, чего доброго, решит, что в меня вселился бес. Ты слышал, друг мой, как они изгоняют Дьявола из человеческого тела? И потом... этот серебристый предмет в небе напоминает мне диковинную птицу. Я очень боюсь ее спугнуть, потому что чувствую: она не улетела далеко, и еще вернется. Она, как мне кажется, отыскивает людей, готовых впустить небесную музыку в себя, определяя готовность эту по камертону души.
– У меня есть основания полагать, что вы призвали меня, синьор Амати не только потому, что рискнули посвятить в свои тайны... Чем я могу быть полезен вам?
– Ты прав, друг мой Марчелло. Те небольшие по размерам инструменты со струнами и смычками, над которыми я работаю день и ночь, по своей выразительности должны быть, как мне это представляется, очень близки к тембру человеческого голоса, а точнее – к тому редкому голосу, которым одарила природа тебя. Вот и прошу помочь, чтобы мои инструменты зазвучали на земле так же, как мне было позволено услышать их в небесах.
– Я с радостью сделаю для вас все, что смогу, – без колебаний ответил Марчелло, и этот союз – Певца и Мастера – был скреплен крепким рукопожатием.
....Марчелло не успел, в отличие от Андреа и его сыновей, прославиться на всю Италию и, тем более, на весь мир. Вскоре, после того как Мастер продемонстрировал ему результаты своего труда, он предложил Кремони спеть в сопровождении этих инструментов. И они, и голос певца звучали неописуемо, но Марчелло не дано было понять, что уникальные скрипки, к рождению которых причастным оказался и он, отпевали его. После блистательного выступления, восторженно встреченного публикой, Кремони почувствовал себя плохо и утром следующего дня не смог подняться с постели. Ни один из лекарей, вызванных к нему, не определил причину и характер странного заболевания. Местные светила медицины только разводили руками. Через несколько дней чарующий голос умолк навсегда. Но почему? Случайное стечение обстоятельств? Не исключено. Правда, один великий мудрец изрек: «К истине можно приближаться, но до нее нельзя дотрагиваться. Тот, кто прикасается к ней, умирает». Быть может, певец, ставший помощником Мастера по случаю, оказался к истине, чего ему не было предписано, близок настолько, что она убила его. Но когда поют скрипки Амати, в них звучит божественное сопрано Марчелло Кремони.
Слышал и понимал ли Марк Шагал небесную музыку? Это – не вопрос, ведь она звучит в знаменитых его творениях. Перед Марком, отдыхающим на диване в гостиничном номере, возникла на миг картина, где изображена влюбленная пара с букетом цветов в лунном небе над деревней Сен-Поль-де-Ванс в Приморских Альпах. Там прошли последние годы жизни художника. А не поднялись ли его герои, как по тропе, по лучу, который наклонно протянулся к ним с высоты, в беззвездную синеву, чтобы насладиться чистой музыкой, какой она может быть только там, где никто и ничто не заглушит ее даже на короткий миг? Луча этого на полотне нет. Он сразу же исчез, как только любящие сердца вышли на орбиту полета, и появится снова, чтобы влюбленные могли легко и просто сойти обратно за землю. А в правом нижнем углу картины – случайный прохожий, увидевший над домами и деревьями тех, кому, чтобы оказаться в небе, не понадобилось крыльев. Его удел – быть сторонним наблюдателем, ибо дверцы его души, как надо полагать, не открыты для контакта с небесами.
Вот как написал об этом поэт, ставящий себя на место неспособного оторваться от земли человека:
Откуда возникла эта строка – о луче, ставшем тропою ввысь? Что это – игра воображения или увиденное автором? А может быть, ему и самому посчастливилось пройти хотя бы однажды по серебристому ручью к его истоку?..
Что же касается великого Шагала, то сердце его перестало биться, когда художник ехал в лифте, поднимаясь на нем (не в небо ли?), прервав труды, которых не прекращал в этот день много часов. Он умер «в полете», как предсказала ему когда-то гадалка, похожая лицом на старика, повстречавшегося Марку в Лондонской Национальной галерее.
Осенью 1942 года заместитель Германа Геринга, главный инспектор «Люфтваффе», генерал-фельдмаршал Эрхард Мильх прибыл на полигон в Пенемюнде и провел совещание с главным конструктором ракетных двигателей Вальтером Тилем и строго засекреченным куратором особой исследовательской группы Маркусом Бреннером. Причем происходил разговор этот не в кабинете, а за стальными воротами ангара, где рядом высились два похожих летательных аппарата в форме дисков: один – изрядно покореженный и местами обгорелый, другой – новый, радующий взор гладким, как зеркало, покрытием из алюминиевого сплава.
– Вам известно, господин фельдмаршал, что мы охотимся за этими объектами несколько лет. Падая на землю, они самоустраняются. Но «тарелкой» нам все же удалось завладеть. Мы предполагали, что заполучили тайное оружие наших противников. Но, как удалось выяснить, наш «улов» – это всего лишь, своего рода, большая музыкальная шкатулка. Правда, не безвредная для нас. Наши специалисты в области связи проверили версию о том, что исходящая из «тарелки» музыка содержит зашифрованную информацию, которая, может передаваться с непилотируемого летательного аппарата в некий, неведомый нам центр управления полетом. Но нет, периодически меняющиеся мелодии эти направлены на Землю. Мы записали их на магнитную ленту, и психологи определили характер воздействия этой музыки на тех, кому доводится слушать ее. Так вот, у солдат, беспощадных к врагам Рейха, начинает пробуждаться жалость, они задумываются, вместо того чтобы без малейших колебаний выполнять приказы...
– Стало быть, – прерывая возникшую паузу, произнес, рассуждая вслух, Эрхард Мильх, – это все-таки оружие, хотя оно и не убивает...
– Господин фельдмаршал, мы получили задание – создать по образцу этой машины свою, оснастив ее вооружением для эффективного поражения целей в воздухе и на земле, – вступил в разговор Вальтер Тиль. – Перед вами – модель, которую мы испытываем по программе «Оружие возмездия». Форма почти целиком скопирована с дьявольской «тарелки». Но следует учитывать: мы столкнулись с творением чужого разума, с неизвестными технологиями, которые не можем, при всем своем желании, полностью воспроизвести. Наши двигатели – вихревые, конструкции знакомого вам Виктора Шаубергера – поднимают модель над землей, но в полете возникают проблемы, и они нами пока не решены.
– А не водит ли нас этот ученый за нос? – нахмуриваясь, высказал предположение Мильх.
На вопрос ответил Маркус Бреннер:
– Шаубергер находится в лагере – вместе с коллегами, чьи политические взгляды вынудили нас лишить их свободы. Но это и к лучшему: полный и постоянный контроль исключает вероятность заговора, и, кроме того, дает гарантию, что сверхсекретная информация не попадет в руки вражеских разведок, а они проявляют к теме большой интерес.
– Но готовы ли вы поручиться за тех заключенных из лагеря «Дора», которых вы провозите сюда и используете в качестве рабочих – и в цехах, где на поток поставлены ракеты «Фау», и на других участках? – поинтересовался Эрхард Мильх.
– Мы в ответе только за истинных арийцев, – произнес Бреннер. – А когда речь идет о неполноценных расах, то никакого доверия, естественно, быть не может. Возможны производственные диверсии. Но у нас в лагере есть не только надзиратели, но и осведомители, и при малейшем подозрении в подрывной деятельности расстреливаются не только смутьяны, но и, в профилактических целях, полностью – бригады, членами которых они являются. Тех, что пущены в расход, заменяют другие. Конечно, эта рабочая сила – не самая лучшая. Но идет война, и все в ней должно работать на нашу победу.
– Однако до практических результатов, как я вижу, еще далеко, а мне предстоит отчет в Берлине, – резюмировал Мильх. – Фюрер нас торопит. Мы должны ошеломить врага своим техническим превосходством, которое поможет сломить его волю. А вот, кстати, – продолжил фельдмаршал ранее начатую мысль, – а не стоило бы подумать над тем, чтобы и нам использовать в этой войне силу музыки, Вагнера, например, которым неспроста восторгался в молодости Фридрих Ницше. Сконструируйте сами летающие «шкатулки», чтобы от них в сердца и в души наших солдат проникала огромная радость, с которой каждый из них, не колеблясь, пойдет на смерть во имя Великой Германии, а врагов наших эти устройства пусть заставляют складывать оружие, панически бежать с поля боя...