Виталий Бабенко – МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №1, 2013 (4) (страница 40)

Главным козырем исследовательской группы из Суссекса^{28} против модели MIT стал оригинальный тест: момент начала запуска модели перенесли во времени так, чтобы она «спрогнозировала» наше время, стартуя с начала XX века, и получился результат, где кризис цивилизации ожидается уже сейчас, примерно в 1970 г. Нетрудно объяснить это несоответствие результатов. В модели MIT было заложено развитие в безусловно замкнутой системе: параметры, соответствующие сырьевой, продовольственной, энергетической мировым базам мира были постоянными, поэтому представляли капитал, который поглощался последовательно, так как не прирастал (а если и прирастал благодаря реконверсии сырья и технологическим усовершенствованиям, то степень прироста была более низкой, чем степень эксплуатации капитала).

Предположение, что Земля – это закрытая система, кажется prima facie бесспорным. Ведь ни ее возделываемые ареалы, ни месторождения полезных ископаемых, ни восстановительная способность биосферы, атмосферы и гидросферы не являются произвольно растяжимыми. Таким образом, суть дела в вопросе, является ли моделью, соответствующей миру, машина с переменными параметрами движения, но сама неизменная по своему устройству (как автомобиль), или же может такой моделью является машина, в собственной конструкции также поддающаяся трансформациям (как растущий организм, который подлежит изменениям как динамическим, так и анатомическим). Если цивилизация напоминает скорее вторую систему, чем первую, если она является машиной, которая в результате своего движения – и в его ходе – преобразуется до неузнаваемости, противоречие обоих модельных тестов подлежит объяснению. Почему модель MIT, отодвинутая хронологически исследователями из Суссекса, предсказала мировой кризис в наше время? Потому, что эта модель приписывала цивилизации свойства машины, постоянной в параметрах построения (неизменной «анатомически»), а не свойства «самоизменяющегося средства передвижения» (анатомия которого является функцией динамики). Потому, что та машина, которая отправлялась в 1900 г., существенно отличается от машины, в какой мы находимся в настоящее время. Словно экипаж транспортного средства, перед которым маячат края пропасти, сумел переделать его в самолет – до того, как приблизился к обрыву. И в самом деле, кумулятивный груз инноваций, внедренных между 1900 и 1970 годов, не только усилил динамику цивилизационного роста, но и саму цивилизацию преобразовал так, что она миновала угрозу.

Но аргумент исследователей из Суссекса касается только анатомии конкретно испытанной модели, а не самих принципов моделирования мира. Если мы не прозондируем его будущее комплексным моделированием, мы ничем его не прозондируем. В конце концов, надо понять, что нас ожидает. Сложность цивилизации уже на таком уровне, что охватить ее человеческим разумом стало невозможно. Каждый исследователь, выходящий на арену споров о будущем мира, наверняка не совсем к ним подготовлен, поэтому он способен ухватить только часть существенных переменных, от которых зависит судьба мира. Там, где критерием истины является соответствие события и его квантифицированного отражения, нет места для убеждений и предположений, а именно подтекстом многих атак на модель MIT (например, диатрибы Джона Мэддокса в комментарии к его «Prophets of Doom»^{29}) было глубокое убеждение авторов, что цивилизации XX века коллапс не грозит.

В деловой спор, какой «моделисты» разных лагерей ведут друг с другом, мы вступать не можем. Это было бы, согласно вышесказанному, чистой схоластикой: там, где будет принято решение о трансформации данных в формальном расчете, нет места для интуитивно питаемых убеждений. Мы можем только внести на поля этого спора такое замечание. Дилемма, с которой столкнулась здесь гностика – как диагноз и прогноз – будет впредь неустранимой составляющей рефлексии над судьбами цивилизации.

Истолкуем вопрос, для наглядности вновь используя «машинный» пример. Цивилизационная машина не имеет перед собой никакого направления, ни даже перепутья перед расходящимися в будущее дорогами. Поэтому путь эта машина создает себе сама и определяет его на не слишком значительную дистанцию вперед; и путь этот становится мало-мальски неизменным, потому что определяется, когда консолидируется и достигает полноты развития совокупность технологий, на данном промежутке исторического времени наиболее разработанных, а также распространенных. Если в область инструментальной деятельности начинает проникать новое знание, идущее от чистой науки, возникают новые альтернативы как новые возможности деятельности, и тем самым ближайший отрезок пути перед цивилизационной машиной становится неопределенным, потому что его конкретное направление зависит от внедрений тех технологических решений, которые будут приняты. Именно в этот момент дальнейшая дорога, по которой движется цивилизация, теряет отчетливость, поскольку приближается время выбора между альтернативами. Конкретные решения, например, о массовом переходе на атомную энергетику, если они осуществлены, словно ликвидируют (мы говорим образно!) тот путь, на который цивилизация вышла бы, если бы выбор между традиционной и ядерной энергетикой не существовал или если бы атомная энергетика не подлежала бы – по каким-либо причинам – обособлению. Ликвидируя тот «несостоявшийся» путь, такие решения создают машине цивилизации новый, иной, по которому она будет – какое-то время – двигаться в будущее.

Но этой «дорожной» проблемы еще мало – поскольку особые сюрпризы готовит нам уже упомянутое «самопреобразование» транспортного средства. Оно не ограничивается технологическими параметрами. Здесь имеется еще влияние культуры, предвидеть которое мы не в состоянии. Говоря грубо, но выразительно: мы можем позаботиться о том, чтобы все люди были равны перед законом, но ни в чьих силах уравнять их в рамках любой технологии. Потому что технология является инструментальной системой, предоставляющей новые преимущества вместе с новыми требованиями. Если невозможно эти последние выполнить, от нее следует отказаться. Еще проще: защита желаемого человеческого равенства от тенденций неравенства, возникающих при определенной технологии, обычно только отчасти возможна. В условиях не всякой технологии должно быть всем работникам одинаково комфортно – а кроме материальных стимулов и надежды, возлагаемой на добрую волю работающих, мы знаем только принуждение как средство, заставляющее выполнять нежеланную работу. Таким образом, усердия в принятии новой технологии общественностью предсказать нельзя. Если условия труда не удовлетворяют людей, в культуре общества возникает тенденция распада, деформирующая совокупную характеристику цивилизационной машины. Но давать такие прогнозы для технологий, еще социально не испытанных, – несбыточная мечта, потому что мы не умеем квантифицировать мотивационные изменения человеческого поведения, и тем самым мы только сможем частично определить параметры нового инструмента, но не воли, управляющей рукой, которая этот инструмент держит.

Если вернуться к колесной машине, которую пассажирам удалось вовремя переделать в самолет, благодаря чему они избежали катастрофы, легко понять, что такой успех или даже серия таких последовательных успехов ничем не гарантирует, что благодаря подобной тактике можно будет выйти из любого затруднительного положения – в любое время. То, что как переделку, усовершенствовавшую транспортное средство, удалось сделать раз, а может и десять раз, совсем не должно получиться и в одиннадцатый раз. Из того, что можно перейти от химической энергетики к атомной, не следует, будто бы аналогично осуществим любой другой переход. Гарантией успеха в непрерывной цепи приспосабливающихся метаморфоз, превращающих автомобиль в самолет, самолет, согласно потребности, в корабль, корабль в подводную лодку, и, наконец, последнюю – в ракету, может быть только резервный излишек теоретического знания, которым владеет экипаж.

Поэтому для цивилизации, развивающейся с ускорением, характерна такая вот комплиментарность: чем более точны прогнозы на будущее, тем меньше может быть резерв знания, не использованного в данный момент. И наоборот: чем сложнее предсказуемо будущее, тем старательнее следует заботиться о максимализации избыточного знания.

Запас такого знания – это аварийный источник, из которого можно черпать, если прогнозы рисуют коллизии или узкие места перед цивилизацией, или если неожиданно они окажутся ошибочными. Того, кто обладает избытком знания, не могут застать врасплох непредвиденные обстоятельства, поскольку он не обречен занимать исключительно оборонительную позицию. Сегодня спор разгорается вокруг такой проблемы: всякий ли кризис можно преодолеть технологическими средствами или же есть такие кризисы, с которыми ни одна технология не справится. Этот спор разрешается просто. Собственно говоря, любой кризис можно преодолеть технологически, главное в том, что не на любую технологию мы даем согласие. Суть вопроса в сращивании морали и технологии. Что из того, что можно «технологически» затормозить прирост населения, если такие средства надо применять тайно, ибо их использование противоречит нравственным нормам. С течением времени внедряемые технологии изменяют эти нормы. К сожалению, трансформация норм – это процесс медленный, а у нас времени нет. Дело в этом, а не в имманентном бессилии технологических решений.